и не взял «этого решения на себя», передав дело Думе. Видимо, Николай не преувеличивал, признаваясь премьеру, что проблема тревожит его «денно и нощно». В своих записках Столыпину он и в дальнейшем возвращается к вопросу об улучшении «законодательства о евреях». Но Дума этим вопросом не занялась, хотя в правительственной декларации он упоминался. Как видно из письма Столыпина, все случившееся получило огласку, добавив дров в костер информационной войны.
История эта имеет еще один аспект. Она свидетельствует о том, что Николай II внимательно следил за действиями премьера и корректировал его политику. Фактически главой исполнительной власти оставался царь. Не только министры, но и глава кабинета в представлении царя были всего лишь докладчиками, а решения он принимал сам. Это, разумеется, не исключает высокую степень доверенности и расположенности царя к премьеру. Свидетельство тому — необычные для пунктуального Николая II предложения вроде: «Приезжайте, когда хотите, я всегда рад побеседовать с вами», и особенно царская предупредительность, что в случае затянувшейся встречи премьеру лучше воспользоваться царским гостеприимством: «Не будет ли вам удобнее переночевать в Царском после вашего доклада».
Рассмотренные вопросы — о военно-полевых судах, аграрно-крестьянский, о расширении черты оседлости — свидетельствуют, что уже в междумский период произошла серьезная корректировка провозглашенной правительственной программы, серьезно озадачившей разные общественные круги. Правительство отказывалось от собственных обещаний. Своими действиями правительство словно хотело показать, что его обещаниям нельзя верить!
В этой неудаче сам Столыпин, скорее всего, повинен менее других власть имущих. Вина лежит на императоре и ближайшем его окружении. Чтобы им противодействовать, нужно было иметь опору в тех, кто, как и Столыпин, хотел либеральной реформы всего строя. Соглашение с общественными «прогрессивными кругами» было поэтому самой насущной задачей. Оно могло указать тот «средний путь», который мог бы пролечь между старым «порядком», то есть сословным и историческим «самодержавием», и «революцией». Привлечение к управлению «либеральной общественности» было давнишней заботой всех тех представителей власти, которые сочувствовали либеральным реформам. Таковыми были министры Александра II, старая его команда эпохи Великих реформ, которых удалил с политической сцены Манифест 29 апреля 1881 г., написанный Победоносцевым для нового Самодержца.
В 1905 г. возвещением конституции власть и общество возвращались к традиции Александра II, от которой пришлось временно отступить после гибели царя-освободителя. С этой целью 18 октября 1905 г. Витте пригласил для переговоров Бюро земских съездов. Но общественность, в лице этого Бюро, не захотела тогда примирения с властью; как полагалось в войне, она требовала «капитуляции без всяких условий». Соглашение не состоялось. Следующие попытки были сделаны уже при Первой Думе; сорваны они были более всего непримиримостью кадетов, которые требовали парламентарного кадетского министерства. Николай II, под влиянием Столыпина, на это не шел, и Дума была распущена. Николай II к тому же опасался создать прецедент парламентской практики формирования кабинета министров16. Третью, и последнюю, попытку привлечь общественность к управлению сделал сам Столыпин немедленно после роспуска Думы. Она тоже не удалась и уже не повторялась вплоть до 1917 г.
Оправдало ли себя чрезвычайно-указное законотворчество, так широко использованное в междумский сезон? Неудача в попытке привлечь в свой кабинет Шипова, Львова, Кони, а еще более неудача на думских выборах говорят сами за себя. Ведь и на исходе XX в. вопрос о чрезвычайно-указной практике стоит по-прежнему остро. Пример России, как и других стран, убеждает, что обыкновенный законодательный порядок обсуждения в представительных учреждениях не приспособлен к переломным эпохам, «обновлению жизни». Различные формы и виды демократии вынуждены в этих условиях прибегать к исключительным полномочиям. Статья 87 как раз была одной из таких процедур. Принципиальное ее осуждение является чистым доктринерством, противоречащим требованиям жизни. Но все-таки должно признать, что если этими законами такая цель ставилась, то она не была достигнута и что расчеты на то Столыпина показали непонимание им социальной психологии и некоторых важных правовых проблем.
Во-первых, наиболее серьезные из законов, подготовленных им, не могли дать благотворительных скорых результатов именно потому, что должны были бы очень глубоко проникнуть в народную жизнь. Типичный образец — Закон 9 ноября о выходе из крестьянской общины. Нужны были годы, а не месяцы, чтобы выгода его была всеми уяснена. (Если она вообще была?!)
Во-вторых, в условиях обостренной политической ситуации рискованно было касаться наболевших вопросов. А. Токвиль недаром указывал: «Самый опасный момент для дурного правительства наступает тогда, когда оно начнет исправляться». Именно тогда начинается сравнение того, что дают, с тем, чего требуют, и с тем, что другие легко обещают. Наиболее яркий пример — аграрные законы Столыпина. Правительство хотело удовлетворить земельные нужды крестьян, передав несколько миллионов десятин Крестьянскому банку для продажи крестьянам. Это дало повод требовать уже не продажи, а безвозмездной раздачи этих земель, обещать крестьянам не только казенные, но и помещичьи земли, настаивать на принудительном их отчуждении и т. п. Как государственная программа план Столыпина был дальновиднее планов подобного рода, но как «электоральная» платформа он не оправдывал ожиданий крестьян17. Поэтому проводить свои аграрные законы с целью умиротворения было наивно. Столыпин только оттолкнул ими от правительства «крестьянские массы» и отдал их в руки опасной для него социальной демагогии. Это не значило, что нужно было вовсе от них отказаться. Но от них нужно было ждать не успокоения, а нового взрыва страстей, и это учитывать. Власть сделала наоборот, дополнив свой пакет указов введением военно-полевых судов.
Среди проведенных законов были, конечно, такие, которые не вызывали в широких массах пристрастного осуждения. Таковы, например, законы о старообрядческих общинах. Остальные лишь подливали масла в огонь. Столыпин не учел в полной мере ресурсов беспринципной партийной борьбы, которая лучшие его намерения повернула против него, и не только могла, но и сделала это под сводами Таврического дворца. История Думы есть печальная повесть о крахе надежд Столыпина быть премьером конституционной монархии. Но это уже предмет специального рассмотрения.
Примечания
1 Николай II не имел личного секретаря, сам вел свою переписку и поддерживал личный архив в надлежащем порядке. Его переписка с П. А. Столыпиным, состоящая из записок и писем Николая Романова к Столыпину и докладов Столыпина, хранилась в Царскосельском Александровском дворце. Записки и письма Николая, все собственноручно написанные, частью чернилами, частью карандашом, собраны в особой кожаной папке, имеющей на первой странице надпись карандашом «Ц. С. Алекс. Дворец, Советский кабинет, кованый сундук». Бумаги П. А. Столыпина были взяты из этого архива из папок: «Государственная Дума» (Дело № 515). Все
