В. Маклаковым, он попытался обеспечить отмену чрезвычайщины, не прибегая к выяснению, точнее, моральному оправданию террора, чем грешили его коллеги. Даже Милюков — подлинный автор сценария всего плана осуждения правительства — признавал позже речь Маклакова образцовой.
Маклаков развил мысль, что чрезвычайщина, особое право генерал-губернаторов, наделенных правом казнить или миловать, является ударом по суду, по закону, по всему зданию государственности. Генерал-губернаторы получают права командующих армий (отдельных корпусов), предоставляемые им в военное время для сокрушения внешнего врага, применение ими этих особых прав означает официальное признание, что правительство, императорская армия находятся в состоянии войны с собственным народом. Само существование закона, пусть даже временного, о военно-полевых судах унижает правовую основу государственного порядка и превращает государство в состояние двух юридических сил, в обмен ударами снизу и сверху — «рекорд по части забвения человеческой природы власть побила над революцией!» — воскликнул оратор.
Обращаясь к правительственной ложе, где сидели премьер и министры, оратор воскликнул: «Ударяя по революции, вы ударили по тому, что всех нас ограждает, — по суду и законности. Если вы так добьете революцию, то одновременно вы добьете и государство, и на развалинах революции будет не правовое государство, а стадо одичавших людей, один хаос всеобщего разложения. Именно в этом и поэтому полевые суды так позорны и правительство, не ожидая срока истечения их полномочий, должно немедленно заявить: позора военно-полевого убийства в России больше не будет!»23
После речи Маклакова, встреченной овацией едва ли не всего зала, заседание было прервано.
На Столыпина речь произвела большое впечатление, и у своих замов он сразу же стал расспрашивать об ораторе, прямо заявил им, что Маклаков прав, выдвигая довод о негосударственности статей исключительного положения, вводящих особые права генерал-губернаторов и военной юстиции. Более того, он нашел мужество публично это признать, и, выступая сразу же по возобновлении заседания, премьер заявил, что-де военные суды — «это позор, злодеяние и преступление, вносящее разврат в основу самого государства. Самое яркое отражение эти доводы получили в речи члена Госдумы Маклакова <…> Трудно возражать тонкому юристу, который талантливо отстаивает доктрины».
Столыпин попытался защитить свои позиции в иной плоскости, выдвигая довод «крайней необходимости», он развил мысль, что бывают такие исторические часы, когда гибнущее государство во имя спасения своего вынуждено, более того, обязано «принимать самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада <…> нарушать и приостанавливать все нормы права. Это, „господа, состояние необходимой обороны“». Столыпин далее сделал эффектное образное заявление, что Россия, ее избранники сумеют отличить кровь на руках палачей от крови на руках врачей, стремящихся исцелить больного, но он призвал Думу осудить террор и тем самым прекратить «кровавое безумство», ибо правительство не будет настаивать на продлении срока действия военно-полевых судов (счет шел уже на дни) и закон падет сам собой, и, если Дума осудит террор, правительство немедленно сведет на нет практику действия военно-полевых судов — «ограничит этот суровый закон только самыми исключительными случаями самых дерзких преступлений!» Фактически это был отказ от практики военно-полевой юстиции, признание, что законы, а не грубая сила, воспитывают народы.
Ответный ход был за Думой, премьер свое слово сказал. Маклаков справедливо пишет: «Это было уже не словом, а делом. Мы своей цели достигли. Проснулось ли в Столыпине уважение к „правовому нажиму“, или он понял, что безнадежно этот закон в Думу вносить, но он от него отказался. Это было для него тем труднее, что „военно-полевой суд“ был „детищем государя“ (документы были приведены выше. — А. С.), а у государя не было „преклонения“ перед правом; в его нарушении он видел заслугу властей и доказательство его „воли“». В этом безупречном с юридической позиции рассуждении об императорской воле, мне думается, «талантливый и тонкий» Маклаков не совсем точен. У императора было совсем иное, чем у рационалистов, понимание закона, и тем паче его, императора, воли. Спор реформистов с «помазанником» — это диспут глухих со слепцами, речь у них шла о разных системах ценностей, разных точках отсчета, несовместимости двух миросозерцании. Да, Маклаков в своей книге о Второй Думе — несомненно, талантливой и лучшей из всего, что о «Думе народного невежества» написано, — признает, что государь и в годы Думы оставался самодержцем, ибо оставался помазанником Бога и твердо отстаивал именно такое понимание природы своей власти и утверждал постоянно, что «самодержавие теперь как встарь» остается. Но, конечно, это другая система координат. Стороннику научно-атеистического, строго рационального миропонимания это часто просто недоступно.
Наверное, это понимал Столыпин, он старался обходить острые углы, не сталкивать два мировоззрения. В объяснении государю полемики в Думе он писал, что в ней продолжается словоизвержение «защитительного характера», деловой же работы пока мало («о работе не слышно!»), и далее: «По вопросу о военно-полевых судах нам удалось, однако, свести вопрос на нет»24. На этой оценке Маклакова надо задержаться и еще раз вернуться к прениям в Думе 14 марта, ибо они не только вскрывают всю пагубность политической конфронтации двух ветвей высшей власти, всю практическую бесцельность «атаки на правительство», развязанной левоцентристским большинством депутатов, но и раскрывают, хотя это может показаться парадоксом, Столыпина как умного защитника конституционных начал, сглаживающих перед императором самые резкие промахи руководства Второй Думы.
Маклаков верно сказал, что в своем письме-отчете императору премьер употребил столь загадочные определения, что они напоминают современные военные сводки с театра боевых действий, правда в них запрятана так глубоко, что ее нельзя разглядеть! Пожалуй, все же Столыпин, а не Маклаков был прав. Прения не завершились «нашей победой», как писал депутат, и вопрос сошел на нет, как уверял премьер. Победа была бы за Думой, за кадетами — инициаторами обсуждения, если б последнее было завершено после блестящего успеха Маклакова и ответа Столыпина, признающего его правоту. Ведь после 14 марта военно-полевых судов практически бы не стало. Нужно было немедленно снять вопрос с обсуждения. Но этого сделано не было.
Депутаты центра и налево от него использовали думскую трибуну прежде всего для антиправительственных речей, обосновывая тем самым правомерность лозунга масс и вне Думы — «Долой самодержавие!». Как же не использовать «капитуляцию» премьера?! Надо развивать любой ценой успех! Это закон любой конфронтации, но именно ее, только ее, а не конструктивной законотворческой легитимной деятельности. И в результате заработали законы именно конфронтации, породив, как признал позже Маклаков, «серию несообразностей».
Вместо того чтобы прекратить обсуждение проекта закона
