резкая негативная оценка законотворческой деятельности Думы; в нем говорилось: «Выработанные правительством нашим обширные мероприятия Государственная Дума или не подвергла вообще рассмотрению, или замедляла обсуждения, или отвергала». Манифест написан Столыпиным8. Тем удивительнее, что оценка Думы односторонняя, а подлинная причина ее роспуска (отказ от осуждения терроризма и открытой поддержки революционной нелегальщины) вовсе не указана.
Вторая Дума существовала всего 103 дня, включая Пасхальные праздники. За этот срок много законов подготовить, утвердить нельзя, тем паче что внесенные правительством документы были, по свидетельствам бывших депутатов, весьма сырыми и требовали серьезной доработки, шлифовки; затребованные в этих целях материалы давали весьма неохотно, ссылаясь на служебные тайны, приглашать экспертов и получать информацию из внеправительственных источников вообще запрещалось. Произошло открытое столкновение на этой почве Столыпина с Головиным. Работа Думы постепенно налаживалась, и к концу ее законодательная деятельность увенчалась принятием 243 законопроектов (большинство, правда, застряло в Госсовете). Но клич «Беречь Думу!» начал давать результаты. В думских комиссиях уже было завершено рассмотрение ряда важных законов, как то: о местном суде — его даже начали 28 мая слушать на пленарном заседании, о «местном самоуправлении», о неприкосновенности личности. Речь шла об обсуждении острых проблем государственной жизни России9.
Одним из важнейших аспектов сложных отношений Госдумы и правительства, их открытой конфронтации было стремление Столыпина ограничить законодательную инициативу Думы, повернув ее работу исключительно в русло обсуждения законопроектов, внесенных его правительством, а также поставить под контроль и работу думских комиссий по доработке проектов. Поэтому он и запретил «посторонним лицам», даже приглашенным Думою в качестве экспертов («сведущих лиц»), доступ в Таврический дворец, равно как и получение дополнительных материалов думскими комиссиями от органов местного самоуправления, земств, городских дум и пр. Думские комиссии должны были довольствоваться исключительно правительственной информацией.
После столкновения с Головиным по вопросам права на внеправительственную информацию и особенно после отказа Думы осудить террор Столыпин, как свидетельствует Крыжановский, поручил последнему продумать меры об изменении некоторых статей Учреждения Госдумы, с тем чтобы правительство полностью регулировало порядок прохождения его законопроектов через Думу и Совет, определяя очередность их обсуждения, устанавливая для оного сроки, нарушение которых влекло бы за собою право правительства своею властью вводить в жизнь еще и не принятые проекты. Эти намерения Столыпина говорят о росте авторитарных тенденций в верхних эшелонах власти, так что роспуск Думы не был явлением случайным. Но как ни был недоволен Думою премьер, а поводов для этого она давала предостаточно; на упразднение конституционных начал, на прямое превращение Думы в совещательный орган он все же не пошел и царю того делать не советовал. Практика подсказала иной путь: резкое изменение состава Думы путем пересмотра избирательного закона.
Подлинная причина роспуска Думы была в отказе кадетов — ведущей фракции левоцентристского большинства — произнести «слово»: осудить политическое насилие, террор одновременно с осуждением военно-полевых судов (по существу, всех форм внесудебных расправ). Это обнаружилось еще во время обсуждения проблемы. Дело же по обвинению социал-демократической фракции в подпольной деятельности и в разложении войск только обострило всю проблему; ведь без осуждения любых расправ нельзя серьезно говорить о построении правового государства. Уже в Думе перед ее роспуском комиссия Кизеветтера поставила под сомнение доброкачественность некоторых улик, был поднят вопрос о провокаторе, проникшем в окружение руководства социал-демократической фракции, бывшем правою рукою депутата Озола. Но и эти факты ничего не меняют по существу. К провокаторам типа Азефа, Малиновского, Багрова примкнула еще одна зловещая фигура.
Кадеты упорно отказывались осудить террор и убийства — в этом была суть дела. П. Н. Милюков признает: «Завязался узел, развязать который было чрезвычайно трудно», разрубить можно было, по его словам, только свалив министерство Столыпина или распустив Думу. О возможности третьего варианта он прямо не говорит, не признает, что фактически от позиции кадетов в вопросе о терроре зависело будущее: «Я не мог не видеть, что на этом вопросе решается судьба Думы»10.
Пытаясь спасти Думу, Столыпин пригласил Милюкова на «доверительную беседу», открылась возможность «сговориться с премьером». Встретились в Зимнем дворце, где после покушения жил премьер. Он прямо поставил условие, вспоминает Милюков, что если Дума осудит «революционные убийства», то правительство ее не распустит, а кадетская партия будет полностью легализована. Милюков вначале «несколько опешил», а оправившись от неожиданного предложения, заявил, что в момент борьбы его партия не может «стать на позицию своих противников (имея в виду правительство), которые сами оперируют политическими убийствами», что для партии «слово осуждения есть вопрос политической тактики» и т. п. Доводы, надобно прямо сказать, притягивались, пристраивались искусственно, обходя суть дела, и чести такие приемы спора профессору не делали. Премьер уловил все это и обратился к Милюкову уже не как к предполагаемому руководителю Думы, а как к автору политических статей в органе партии «Речь»: «Напишите статью, осуждающую убийство, я удовлетворюсь этим». Поколебавшись, Милюков принял предложение с условием, что статья выйдет без его подписи; Столыпин согласился (стиль Милюкова был хорошо известен). Тогда лидер кадетов выдвинул еще одно условие, мол, принимает предложение в предварительном порядке, ибо должен посоветоваться с руководящими членами партии. Столыпин принял и это условие. Премьер шел на компромисс, искал его, лидер кадетов увертывался всячески — только так и можно оценить их беседу. Произнести «слово» кадеты явно не хотели.
Из Зимнего дворца Милюков сразу же поехал к Петрункевичу за руководящим указанием. «Наш старый вождь, выслушав мой рассказ, проговорил: „Вы, мол, погубите не только личную репутацию, но и партию увлечете за собой“». Опять забота о чистоте белых риз перечеркивала реальную возможность политического компромисса. Статья, обещанная премьеру, не появилась. И Столыпин сделал вывод. «Я только теперь понимаю какой», — меланхолично замечает эмигрант Милюков11. Поздновато он прозрел.
Роспуск Думы был объективно предрешен. «Революция объективно закончилась», — писал П. Б. Струве в «Русской мысли». Еще продолжались террористические акты, все менее отличаясь от простых уголовных убийств; аграрные волнения снова усилились с открытием Второй Думы; но даже Ленин, на конференции социал-демократов, признавал, что «революционной ситуации» больше нет. Это сознавала и власть. Пора было подвести итоги переломных лет, пора было переходить к деловой повседневной государственной работе. Проведение в жизнь крестьянской реформы, переустройство армии с учетом уроков японской войны — все это требовало спокойной обстановки. Но ни со Второй Думой, ни при новых выборах по прежнему закону этого замирения нельзя было достигнуть12.
Вторая Дума вроде старалась не дать правительству предлога для роспуска. Когда правые внесли
