дело идет не о двух различных классах населения, а о двух различных расах. Эта рознь воспитана крепостным правом, а по отмене его поддерживалась благодаря политике правительства, которое с особою нежностью принимало к сердцу аграрные и политические интересы дворянства. Крестьяне, со своей стороны, сосредотачивали свои надежды, минуя и господ и правительство, непосредственно на верховной власти. В прежние времена эти надежды покоились на монархе, теперь они были перенесены на Государственную Думу.
Великое политическое значение Первой Думы и заключается в том, что в ее стенах состоялась встреча крестьянских депутатов с депутатами от «господ» — на почве объединившей всех работы, благодаря которой и было достигнуто первое сближение двух, столь различных по своей природе, мировоззрений. Правительство, вместо того чтобы содействовать дальнейшему развитию этого объединительного движения, встало на сторону тех, кому такое движение внушало страх. Вся народная вера в Думу, вся популярность ее как учреждения была основана на том, что народ признал в ней высшее установление, куда может проникнуть его ничем не фальсифицированный голос; от нее он ожидал и воли, и земли. Теперь крестьянству навязывалось иное представление о Думе, ему предлагают Думу, избранную под давлением землевладельческих интересов. Правда, западноевропейский читатель может возразить, что нет необходимости проводить такую резкую границу между крестьянами и помещиками, так как и среди крестьян имеется немало землевладельцев. Русский избирательный закон не игнорирует этого обстоятельства. Он удаляет из состава того класса избирателей, которых он называет землевладельцами, всех тех, кто одновременно принадлежит к крестьянам, так что крестьяне, то есть лица, принадлежащие к сельским обществам, не вносятся в списки землевладельцев даже и в том случае, когда им принадлежат сотни десятин земли. Закон прямо поощряет и покровительствует не только социальной, но и сословной розни.
Избранная при этих условиях Дума легко превратится в глазах крестьянства из народной Думы в «господскую» Думу, и это будет концом самой Думы — концом ее влияния и авторитета. Не к ней устремятся народные надежды: она окажется чуждым народу учреждением, чем-то вроде далекого народному чувству Государственного Совета, она будет считаться народом бюрократическим учреждением, в котором «господа» совместно с чиновниками решают судьбы чуждого им дела.
В этом кроется опаснейшая сторона провозглашенной реформы. Возникнет широкая и глубокая пропасть между народным представительством и самою страной. Необходимо понимать, что страна не откажется от своего стремления к свободам. А земельный вопрос и после роспуска Второй Думы останется столь же властным и жгучим, каковым он был до роспуска. Сформируется ли в русском обществе сила, способная нейтрализовать проистекающие из такой расстановки сил опасные последствия?
И наконец, если чаяния властей осуществятся, если Третьей Думе действительно суждено заслужить наименование «послушной Думы», то не сведется ли выигрыш правительства лишь к следующему: оно увидит, как на эту Третью Думу, представляющую скорее призрак, нежели действительность народного представительства, страна перенесет все то недоверие, все то недовольство, которые в настоящее время она питает по отношению к бюрократии?
«Будет ли для самой Думы народное дело ее делом? — вопрошал С. А. Муромцев. — Сумеют ли избранники ста тридцати тысяч хотя бы отдаленно постичь те обязанности, которые налагает на них официальное положение радетелей ста тридцати миллионов?» (Утро России. 1907. № 27. 17 октября).
Перед нами встает вопрос: можно ли кризис власти квалифицировать как изменение ее существа, ее природы? «Глубокий распад государственного строя есть выдающееся политическое зло переживаемого времени!» — восклицал С. А. Муромцев в октябре 1907 г. Трудно оспорить этот вывод выдающегося юриста, опытного общественного деятеля. Однако если подойти к «перевороту» 3 июня с государственно-правовых позиций, то он не вносил сущностных перемен в государственный строй, не изменил саму систему власти. Формально ведь не пересматривались «Основные законы», оставались обе палаты с прежними правами. Другое дело, что система власти стала внутренне еще более противоречивой, раздиралась распрями между всеми ветвями власти; это еще раз, и не последний, к сожалению, проявилось в событиях 3 июня. Но, с учетом всего сказанного, классическим примером «государственного переворота» в сопоставлении со всем историческим опытом события 3 июня назвать нельзя.
Подведем итог. Посмотрим, что дал правительству новый закон.
Избирательный закон 3 июня 1907 г., главную роль при выработке которого играл товарищ министра внутренних дел С. Е. Крыжановский, этот «волшебник конституционного права», преследовал цель: создать такое народное представительство, которое бы стало добросовестно работать в рамках существующих законов. Новый закон вроде никого прямо не лишал избирательного права (только в отношении Средней Азии было признано, что эта область еще «не созрела» для выборов). Но существенно менялся удельный вес отдельных групп населения. В Европейской России по старому закону крестьяне избирали 42 % выборщиков, землевладельцы — 31 %, горожане и рабочие — 27 %. По новому закону крестьяне избирали только 22,5 %, а землевладельцы уже 50,5 %, горожане и рабочие — те же 27 %. Горожане при этом разделялись на две «курии», голосовавшие отдельно, причем первая курия («цензовая») имела больше выборщиков. В общем, 65 % выборщиков избирались зажиточными, образованными слоями населения, которые участвовали в земских и городских выборах и имели более долгий опыт общественной деятельности. Сословно-элитарный характер закона несомненен. Голос одного помещика равнялся голосам 7 горожан, 30 крестьян-избирателей или 60 рабочих. «Количество выборщиков было так распределено между различными социальными группами, чтобы дать перевес поместному дворянству», — пишет Милюков3.
Было сокращено представительство окраин: Польши с 36 до 12 (и 2 депутатов от русского населения), Кавказа с 29 до 10; это было отступлением от того начала имперского равенства, которое было положено в основу прежних законов. «Государственная Дума должна быть русской и по духу, — говорилось в Манифесте, — иные народности… не должны и не будут являться в числе, дающем им возможность быть вершителями вопросов чисто русских». Это было намеком на решающую роль польского кола во Второй Думе, которое поддерживало то кадетов, то социалистическое крыло, обеспечивая им перевес.
Но события 3 июня не исчерпываются лишь изменением избирательного закона. Манифест 3 июня имел более принципиальное значение, чем сам избирательный закон. Он окончательно определил новый государственный строй; завершил ту перестройку, которая была начата рескриптом 18 февраля 1905 г. Текст Манифеста был написан П. А. Столыпиным, но мысли он выражал самого государя. В обществе двусмысленность ситуации порождает вопросы: «Что это за новый строй? Какое-то абсолютное „беспринципие“: ни монархия, ни демократия», — сетовал в своем дневнике Л. Тихомиров, который в то же время писал открыто: «Не выйдем мы из беспорядков и революций до тех пор, пока не станет всенародно ясно и практически неоспоримо, —
