об учреждении Госсовета, он заявил: «Одним учреждением Госдумы сделан безмерный шаг от полицейского самовластного строя к строю правовому конституционному»3.
Более определенным было заявление В. М. Петрово-Соловово. Возражая правым, требовавшим включения в адрес слов «Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому», Петрово-Соловово сказал: «Если в этот заголовок будет вложено то содержание, какое здесь нам толковалось, то с такой прибавкой мы (то есть октябристы), оставаясь верными нашему знамени 17 октября, согласиться не должны». «Нам говорят, что мы присягали самодержавному государю. Мы присягаем самодержцу, понимая это слово в том значении, в каком его в данную минуту следует понимать, то есть государь, независимый от других государей». «Ответным адресом, — продолжал оратор, — мы скажем, что мы такое: состоим ли мы представителями великой европейской державы конституционной, или мы только вызванные из народа люди и только для того, чтобы исполнить какое-то данное нам поручение».
Граф Уваров, выступивший от октябристов, заявил, что вопрос о существовании конституции есть вопрос совершенно праздный. «Страна, — продолжал он, — жаждет успокоения, законного порядка, а совершенно не жаждет ответа на вопрос, в сущности совершенно праздный и совершенно теоретический»4.
Прения начались на третьем и развернулись на пятом заседании, 13 ноября 1907 г. Правые высказали свой взгляд и на Россию, и на ее нужды. «Есть такой пирог, — сказал правый депутат Келеповский, — который именуется Россией; так делить этот пирог без согласия с партиями, стремящимися съесть его, нельзя»5.
В том же заседании 13 ноября лидер умеренно правых П. В. Синадино категорически заявил, что под словом «обновленный государственный строй», «мы», то есть умеренно правые, «конституции не признаем и не подразумеваем. Мы не можем не отметить, что конституции в смысле западноевропейском у нас не существует».
Характеризуя обновленный строй, Синадино цитировал целый ряд законодательных актов начиная с положения о Думе 6 августа и закончил: «Такой путь возникновения утверждения и исполнения законов, не нарушая самодержавной власти государя императора, представляет лишь безусловные гарантии целесообразности и полезности вводимых новых законов».
Граф Бобринский, говоря об акте 3 июня, заявил: «Самодержавный государь явил свое самодержавие и спас народное представительство. И это самодержавие остается во благо страны и во благо народного представительства»6.
П. Н. Милюков от имени фракции народной свободы заявил, что конституционно-демократическая партия, присоединяясь к идее приветствия монарху, не вносит своего текста адреса, ибо ее текстом остается адрес Первой Госдумы. Но в данную минуту имеется своя необходимая тема: разрешение того вопроса, с которым послали фракцию избиратели: есть ли в России конституция? П. Н. Милюков доказывал, что на этот вопрос по точному смыслу закона должен быть дан утвердительный ответ, обязательный для всех, кроме сторонников неограниченного самодержавия: что строй 17 октября есть не «обновленный», а новый строй, ибо передача законодательной власти народному представительству не есть лишь изменение формы издания закона, а есть, по точному выражению указа 23 апреля 1906 г., «разграничение» власти законодательной от власти верховного управления, которая одна продолжает принадлежать монарху «нераздельно». Умолчание адреса об акте 3 июня оратор объяснил тем, что сами его составители «молча признают, что 3 июня случился не юридический прецедент, а только некоторая фактическая победа силы над правом». П. Н. Милюков утверждал, что «Дума рано или поздно должна будет эту занозу вынуть» и «вернуть Россию на путь законности», если хочет «стереть с себя печать своего происхождения».
Октябристы остались на намеченном ими среднем пути, сразу определив этим свою дальнейшую роль в Третьей Думе. Редакция Гучкова была принята. Поправка правых о добавлении в начале адреса «Его Императорскому Величеству Государю Императору и Самодержцу Всероссийскому» была отклонена 212 голосами против 1467. Большинство составилось из оппозиции и октябристов, меньшинство из умеренно правых и правых. Но и более определенного указания на «конституцию» в адрес внесено не было.
Адрес был принят 13 ноября. Голосами октябристов, кадетов и близких к ним депутатов центристы-октябристы не нашли общего языка с правыми (146 голосов). Итоги этого голосования, несколько неожиданного, оживленно комментировала пресса.
Известный публицист-монархист Меньшиков восклицал: «Первая победа левых неожиданная и громовая». Кадетская «Речь» ликовала: «Конституция на Руси действительно существует».
Император не скрыл своего возмущения — еще бы, его титул, официально признанный Основными законами, был поставлен под сомнение.
Положение спас Столыпин. Выступая через три дня в Думе, он включил в правительственную декларацию свое понимание природы российской государственности, и октябристы оказались вновь на его стороне; угроза левоцентристской коалиции была устранена. С помощью премьера в Думе образовалось правоцентристское большинство, а Гучков стал его лидером.
В тот день 16 ноября премьеру пришлось выступать в Думе дважды. Вначале он выступал с кратким изложением правительственной декларации, указал, что правительство представляет на рассмотрение Думы те законопроекты, что были предложены Второй Думе, но не были ею рассмотрены. Он далее указал, что условия, в которых начинает работать новая Дума, изменились, ибо «разрушительное движение, созданное крайне левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество» и ему правительство противопоставляло силу на основе последовательного применения всех законных средств защиты. Премьер выразил надежду «на ценную поддержку представительных учреждений». Эти слова были покрыты криками «браво» в центре и справа.
Но, входя на трибуну для оглашения декларации, премьер уже знал, что октябристы при содействии правительства объединились с умеренно правыми, что составился тот центр, который вел всю работу Думы за все пять лет и которому совсем уже неудобно было напоминать о существовании в России конституции. Поэтому декларация Столыпина была краткой. В ней нажим был сделан на борьбу с революцией, заявлено о несовместимости личных политических взглядов с государственной службой, о поддержке представительных учреждений в деле укрепления порядка, а заканчивалась она знаменитым заявлением об «исторической самодержавной власти». В декларации заключалась и угроза внести проект о приостановке несменяемости судей.
В заключение премьер подчеркнул, что верховная власть борется «за укрепление прочного правового уклада», что она «дорожит самыми основаниями законодательного порядка, вновь установленного в стране и определившего пределы высочайше установленного представительного строя»8.
Премьер призвал депутатов содействовать исторической власти в укреплении прочного правового строя, соответствующего русскому национальному самосознанию.
Во втором выступлении Столыпин, отвечая депутату В. А. Маклакову и всем критикам слева, воспользовался случаем, чтобы развить свою любимую идею об исторической самодержавной власти. На этой его трактовке эволюции самодержавия, привлекшей одобрительное внимание большинства депутатов, следует остановиться.
«Историческая самодержавная власть, — говорил Столыпин, — является
