запрос об умысле на жизнь государя13, кадеты вместе с ними голосовали за резолюцию, выражающую живейшую радость по поводу того, что заговор был своевременно раскрыт. А с другой стороны, уже после прекращения действий военно-полевых судов кадеты и польское коло вновь вносили запросы по прежним приговорам, стараясь подчеркнуть свое отрицательное отношение к политическим расправам.
В то же время левые партии широко пользовались депутатской неприкосновенностью для своей революционной деятельности. Думская фракция социал-демократов вошла в связь с группой распропагандированных солдат различных полков, называвших себя «военной организацией социал-демократической партии». Так как в этой группе имелись и следившие за ее развитием агенты тайной полиции, правительству тотчас стало об этом известно. 4 мая, при обыске на квартире рижского депутата, социал-демократа Озола, было арестовано несколько членов этой организации. Социал-демократы имели смелость внести запрос по поводу этого обыска, П. А. Столыпин (8 мая) только ответил, что расследование еще не закончено.
1 июня П. А. Столыпин явился в Госдуму, попросил устроить закрытое заседание и предъявил на нем требование о снятии депутатской неприкосновенности со всех членов думской фракции социал-демократов за устройство военного заговора. Кадеты оказались в трудном положении. Они не могли защищать военный заговор и очень хотели «оберечь» Думу. В то же время доказательства заговора, предъявленные следователем по особо важным делам, казались им спорными и, во всяком случае, относившимися не ко всем социал-демократам. Они передали дело в комиссию, которая работала два дня и ни до каких выводов не дошла. Правительство, считая, что с арестами дольше медлить нельзя (часть обвиняемых уже скрылась), решило действовать. 2 июня было последнее заседание Второй Думы. Обсуждался вопрос о местном суде. Левые партии несколько раз предлагали изменить повестку, перейти к обсуждению «предстоящего государственного переворота, отвергнуть бюджет и все проекты, проведенные по 87-й статье, обратиться с воззванием к народу». Большинство каждый раз отвергало эти предложения. В конце заседания А. А. Кизеветтер от комиссии по вопросу о снятии депутатской неприкосновенности сообщил, что доклад еще не готов.
А на следующий день, 3 июня, был издан Манифест о роспуске Госдумы и о введении нового избирательного закона. В то же утро были арестованы все депутаты социал-демократы, которые еще не скрылись. Население встретило роспуск Думы спокойно: не было ни демонстраций, ни попыток устроить забастовки. Народные гулянья продолжались своим обычным порядком, и не пришлось даже усилить полицейские наряды.
Иностранное общественное мнение, отчасти подготовленное письмом профессора Ф. Ф. Мартенса в «Праве» о необходимости изменения избирательного закона, отнеслось к происшедшему равнодушно.
В оппозиционной, либеральной печати роспуск Думы, а также изменение избирательного закона были признаны методом ничем не оправданным и оценены как антиправительственные. С. А. Муромцев опубликовал в русской и иностранной прессе несколько статей, которые можно назвать эхом русского общественного мнения. Уже в середине июня он писал:
«Второй Государственной Думе при роспуске ее сделан в акте роспуска тот упрек, что она уклонилась от немедленного исполнения законного требования властей, не допускавшего никакого отлагательства. И это обстоятельство поставляется в качестве последней капли, переполнившей чашу. Но упрек — совершенно не основательный. Ни один парламент в мире не может почитаться обязанным выдавать по первому требованию власти того или другого из числа своих сочленов <…> помимо всякого предварительного расследования. Существует еще одно обстоятельство, которое снимает с Думы всякую ответственность. Согласно статьям 93 и 96 Наказа ни одно предложение, будь оно внесено в Думу даже правительством, не может стать предметом суждения и решения вне порядка дня. А требование разрешения на лишение свободы обвиняемых депутатов не стояло на повестке дня. Но это еще не все.
Статья 80 Наказа говорит: „Представления о привлечении члена Государственной Думы к следствию и суду сообщаются председателем Думы в ближайшем ее заседании и передаются для рассмотрения в особо для сего назначенную в каждом случае комиссию“. Неужели же председатель Совета министров желал, чтобы Дума сама нарушила свой собственный Наказ? Дума обнаружила достаточную уступчивость уже в том, что в пятницу же (1 июня) передала в комиссию представление правительства об аресте депутатов, не стоявшее в порядке дня.
Лучше ли обоснованы другие обвинения, высказанные относительно Думы? „Значительная часть личного состава Второй Государственной Думы не оправдала ожиданий“, — объявляется в акте о роспуске. Но законно ли распускать палату только из-за того, что часть ее, хотя и значительная, оказывается неприятною правительству? „Деятельность этих лиц в Государственной Думе послужила непреодолимым препятствием в плодотворной работе…“, „выработанные правительством обширные мероприятия Государственная Дума или не подвергала вовсе рассмотрению, или замедляла обсуждением“.
Но когда же это было, что г. первый министр, пользуясь принадлежащим ему правом, просил Думу об изменении порядка дня или об установлении спешности при обсуждении того или иного законопроекта? „Выработанные правительством мероприятия Государственная Дума отвергала“… Но в таком случае следовало бы распустить ее немедленно вслед за отвержением ею этих мероприятий.
Думе сделан также упрек в том, что она не оказала правительству своей нравственной поддержки. Но разве Основные законы возлагают на Думу обязанность восхваления или порицания правительственных мероприятий? Само правительство старательно озаботилось тем, чтобы Дума была облечена функциями исключительно законодательными.
Когда же это было признано за нею право расточать похвалы или порицания? Напротив, правительство постоянно притязало на изъятие своей деятельности по управлению страной, из рассмотрения Думы. Но и это не все. Следует вообще спросить, соответствует ли принципу конституционного режима присоединение всего этого арсенала обвинительного акта к указу о роспуске? По конституции, исполнительной власти принадлежит вообще право роспуска, но имеет ли она с точки зрения конституционных принципов право выставлять распускаемый им парламент к позорному столбу, даже не выслушав его предварительно?
Во всяком случае, тот самый факт, что одновременно с роспуском новый избирательный закон, не проведенный через Думу, заменяет собою действовавший доселе избирательный закон, — этот факт составляет собою очевидное нарушение Основных законов. Скажем решительнее и ближе к истине: это — государственный переворот. Статья Основных законов, которая служила как бы хартией, обеспечивающей действовавший избирательный закон, цитировалась слишком часто для того, чтобы было необходимо вновь приводить ее подлинное содержание.
Роспуск Думы, истинные причины которого совсем не те, на которые ссылается Акт о роспуске, свидетельствует о подчинении правительства партиями, которые сами встали на антиконституционную почву, провозгласив себя враждебными самым принципам российской конституции. Это — партии, которые с самого первого дня требовали роспуска Второй Думы точно так же, как еще
