Читаем без скачивания Навеки твой. Бастион. Неизвестный партнер - Гюннар Столесен

– Это ничем не обоснованное преследование!

– Не забывайте, Кантагалли, в вашей стране похищено двенадцать трейлеров!

– И вы считаете, что Мария к этому причастна?

– Мы должны помогать друг другу, – вкрадчиво сказал Рудольф. – Бек сам сказал, что Маргит Тартани, по–видимому, сочла, что он присылает ей недостаточно, и потому, располагая планами перевозок, организовала похищение наших трейлеров.

– Какая глупость! – ледяным тоном сказал Кантагалли. – К счастью, я давно знаю Марию, и она поймет, что я–то ни в чем ее не подозреваю. Но если вы будете продолжать действовать в том же духе, синьор Нильсен, вы добьетесь того, что я стану persona non grata[102] во всей Южной Италии! – Он на мгновение замолчал. – Неизвестная пришла в сознание?

– Перед нашим разговором я справлялся в больнице о ее состоянии. Мне сказали, что наметилось некоторое улучшение. Надеюсь, она выкарабкается.

– Ну что ж, прекрасно. Я поговорю с Марией. Но сегодня пятница, и я вряд ли свяжусь с ней раньше понедельника. Семья Тартани проводит уикенд за городом.

– Это очень срочно… – Рудольфа прервал приход Карстена, который положил перед ним записку: «Неизвестная пришла в сознание». – Алло! – крикнул он в трубку. – Мне только что сообщили, что неизвестная пришла в сознание.

– Я позвоню вам при первой возможности! – прямо–таки рявкнул Кантагалли и бросил трубку.

Они снова пересмотрели фотографии всех, кто за эти дни входил или выходил из дома Бранда. Снова опросили жильцов, не знают ли они кого–нибудь из сфотографированных. Два или три человека в первый раз остались неопрошенными. Но это по–прежнему не дало никаких результатов.

– Не мог же кто–нибудь из жильцов дома убить Бранда! – в конце концов сказал Карстен.

– Почему? Теоретически это возможно, – с раздражением ответил Рудольф. – Но с такой же вероятностью его мог убить и кто–нибудь другой, кого мы не подозреваем, так же как жильцов дома. – Рудольф вздохнул. – Ты вызвал на сегодня фру Мюггерюд? Так, кажется, фамилия женщины, с которой разговаривал Орвик? И фру Лоне? С нею, если не ошибаюсь, беседовал Харалдсен. А как фамилия женщины, которую он опрашивал последней?

– Фру Бакке. Ее фамилия записана в донесении. Они придут завтра утром одна за другой: фру Мюггерюд в десять часов, фру Лоне в одиннадцать и фру Бакке в двенадцать.

В субботу фру Мюггерюд была в Управлении уже в половине десятого. Она, по–видимому, чувствовала себя примадонной, играющей главную роль в знаменитой опере. В чем обвиняли Маргит, она не знала, но не сомневалась, что в чем–нибудь очень серьезном. И рвалась помочь полиции.

– Может, вы помните, с кем из сотрудниц она дружила? – спросил Рудольф, когда фру Мюггерюд перевела дух после длинного монолога, посвященного этой ужасной Маргит Поулсен.

Фру Мюггерюд задумалась.

– По–моему, она дружила со Стиной… Как же ее фамилия? Стина… Стина… А, вспомнила! Ёргенсен! – с торжеством произнесла она. – Стина Ёргенсен. Она работала у нас недолго. Уволилась вскоре после Маргит. Но почему вас это интересует? Маргит совершила какое–нибудь преступление?

Они предвидели этот вопрос.

– Об этом нам ничего не известно, – ответил Рудольф.

Фру Мюггерюд была разочарована.

– А почему же вас интересует ее прошлое?

– Наша работа в основном состоит из разных формальностей, – уклончиво ответил Албректсен.

Через полчаса фру Мюггерюд, обманутая в своих лучших чувствах, покинула кабинет Албректсена.

– Карстен, поручи Харалдсену найти и допросить эту Стину Ёргенсен, – распорядился Албректсен. – Фру Мюггерюд так ненавидит Маргит, что ее показания нельзя принимать всерьез.

– Даже спустя столько лет! – Карстен покачал головой.

– Вот именно! Если бы это было не так давно, нам было бы намного легче работать! – посетовал Рудольф. – Если нам удастся найти Стину Ёргенсен, может, мы и узнаем от нее кое–что новое. Женщины любят делиться с подругами своими тайнами.

Позвонил доктор My.

– Харри Халворсен умер от внутривенного вливания павулона, – сообщил он. – Этот препарат действует наподобие яда кураре. Он имеется только у анестезиологов. Я выяснял в больнице «Уллевол»: у них этот препарат хранится под замком. А вот за границей его иногда хранят в незапертых шкафах и холодильниках.

Албректсен, Рудольф и Карстен долго молча глядели друг на друга.

В назначенное время пришла фру Лоне. Она ничего не добавила к тому, что уже сказала.

И фру Бакке тоже.

В ту же субботу, в два часа дня, Фрида Дален вручила им аккуратно отпечатанный список лиц, отмеченных в телефонной книге Бранда. Албректсен, Рудольф и Карстен внимательно прочли все фамилии, но ни одна из них не была им знакома. Один экземпляр списка отправили в картотеку, другой – Ларсвеену, начальнику отдела наркотиков.

– Я съезжу к Лиллиан Бек, – сказал Рудольф. – По–моему, она рассказала нам еще не все. Потом заеду в Берумскую больницу. А уже после этого – домой.

Дверь открыл Уле.

– Опять вы? – воскликнул он, узнав Рудольфа. – Может, уже хватит? Нам с Лиллиан больше нечего сообщить вам.

– Позвольте мне хотя бы войти, – добродушно сказал Рудольф.

Уле неохотно посторонился, пропуская Рудольфа в прихожую.

– Сестра просто убита этой историей с отцом, – сказал он.

Лиллиан сидела в гостиной с нераскрытой книгой в руках.

– Я больше не могу, – пожаловалась она. – Ради бога, давай отложим разговор до понедельника! – Она с мольбой посмотрела на Рудольфа.

– Будто я такой уж мучитель! – сказал Рудольф. – Но мне надо получить ответ на несколько вопросов. Во–первых… – Он посмотрел на Лиллиан, которая ответила ему невидящим взглядом. – Что означало твое вчерашнее восклицание «Этого не может быть!»? Что ты имела в виду? Ведь не то, что твой отец поддался на вымогательства?

– Я уже все сказала.

– Допустим. Второй вопрос тоже к тебе. Скажи, когда ты узнала, что у твоего отца есть в Италии внебрачные дети?

– Я уже все сказала.

– Ладно, вернемся к нашему делу.

– Так ты знала об этом? – Уле был поражен.

Лиллиан сделала вид, будто не слыхала его вопроса.

– Мне необходим адрес вашей матери в Канаде, – сказал Рудольф.

– Я уже все сказала.

– Не надо повторяться.

– У меня нет адреса матери, – твердо заявил Уле. – Я уверен, что у Лиллиан его тоже нет.

– Очень жаль. Боюсь, мне придется попросить у вас ее фотографию, чтобы мы могли разыскать ее по нашим каналам.

– Но ведь мама не имеет к этому никакого отношения! Она наконец–то счастлива! – Губы у Лиллиан задрожали. – Умоляю, не трогайте ее!

Казалось, еще немного, и Лиллиан не выдержит. Уле был в ярости.

– Скорей всего, мы даже не воспользуемся этой фотографией, – уже мягче сказал Рудольф. – В понедельник я свяжусь с полицией Оттавы и попрошу найти адрес фру Бек через ее банк. Канадская полиция, конечно, попросит у нас фотографию, но…

– У нас не сохранилось ни одной маминой фотографии, – перебила его Лиллиан.

– Я вынужден просить вас обоих дать официальные показания. – Рудольф начал терять терпение. – Вы можете отказаться дать показания полиции, но на суде вам придется ответить на эти вопросы.

– На суде? – Ничего не понимая, Уле уставился на него. – На каком суде?

Лиллиан неожиданно разрыдалась.

– Не надо! Не плачь! – Уле положил руку ей на плечо и метнул на Рудольфа гневный взгляд.

Лиллиан стряхнула с себя его руку.

– Уле, мне надо поговорить с инспектором Нильсеном наедине! – Она всхлипнула.

Ей пришлось трижды повторить свою просьбу, прежде чем Уле нехотя покинул гостиную.

– Мама не в Канаде, – угрюмо сказала Лиллиан, когда они с Рудольфом остались вдвоем. – Но об этом никто не знает: ни отец, ни Уле, ни Ронемы – никто. Она содержится в частной клинике под Бергеном. Дорогая частная клиника для людей, страдающих алкоголизмом и неврозами. Это отец довел ее до такого состояния. Единственное, чего я хочу, чтобы ни отец, ни Уле, вообще ни один человек из тех, кто знал ее красивой, умной и веселой, не увидел, во что она превратилась теперь. Я навещаю ее, когда у меня бывает такая возможность, но об этом никто не догадывается. Иногда она меня узнает. А иногда принимает за свою мать, за врача или за подругу, которая давным–давно умерла.

Рудольф был потрясен.

– Но что же все–таки означало твое «Этого не может быть!»?

Лиллиан перебила его:

– Да ведь отец так и не порвал с Маргит Тартани! Если бы ты знал, как я ее ненавижу! Это страшный человек! – Лиллиан вытерла глаза, высморкалась и продолжала: – Однажды в день моего рождения – мне тогда исполнился двадцать один год – я нашла мать напившейся до бесчувствия. Первый раз я видела ее по–настоящему пьяной. Отец и мать могли иногда выпить по рюмке, но так… Сперва я разозлилась. Сейчас придут гости, а мать лежит одетая на постели и еле ворочает языком. Я заставила ее выпить крепкого кофе. Постепенно она пришла в себя. С ней уже можно было разговаривать. Вот тогда–то она и рассказала мне про этих сестер Поулсен, которые обе родили от отца. Она знала про них все эти годы. Но она очень любила отца и никогда, даже намеком, не дала ему понять, что ей все известно.