всем людям, неугасимый оптимизм.
Зигфрид крикнул Мерриуезеру:
– Пожалуйста, если вас не затруднит, передайте моим друзьям, когда вернетесь, мои извинения, хорошо? Мне надо кое-кого повидать. Я задержусь только на несколько минут.
Мерриуезер помахал нам, сел в свою машину и поехал назад, а мы нырнули под барьер.
Зигфрид ухватил толстяка за локоть:
– Пошли, Стьюи! Где тут можно выпить?
Протирка стекол дохлой курицей
Мы вошли в длинный бар с низким потолком под трибуной, и я испытал некоторый шок. Мы находились под самыми дешевыми местами, так что картина была несколько иной, чем в ресторане за ложами. Ели и пили тут в основном стоя, а выбор блюд исчерпывался пирожками и сосисками в тесте.
Зигфрид проложил себе дорогу к стойке и вернулся с тремя стопками виски. Мы сели за один из малочисленных столиков – колченогий, с металлическим верхом. За соседним столиком субъект с хищной физиономией штудировал «Спортивную газету», вгрызаясь в рулет со свининой и запивая его огромными глотками из пинтовой кружки.
– Ну а теперь, мой мальчик, – сказал Зигфрид, – что ты поделывал последние шесть лет?
– Ну-у, дай сообразить, – сказал Стьюи и рассеянно, одним глотком покончил со своим виски. – После того как ты разделался с колледжем, экзамены я сдал довольно скоро, и в целом не так уж плохо, хотя хирургию только с третьего захода. Короче говоря, четыре года назад я получил право измываться над бессловесными животными. И с тех пор больше скитался. Север, юг и даже полгода в Ирландии. Все пытался найти место с доходами, на которые можно прожить. На три-четыре фунта в неделю не пороскошествуешь, когда у тебя на руках семья.
– Семья? Так ты женился?
– Еще как! Помнишь малютку Мег Гамильтон? Я приходил с ней на танцульки в колледже. Мы поженились, когда я был на последнем курсе. Теперь у нас пятеро детей и шестой на подходе.
Зигфрид поперхнулся виски.
– Пятеро детей! Побойся Бога, Стьюи!
– Так это же чудесно, Зигфрид! Наверное, ты удивляешься, как мы вообще существуем. Объяснить это я тебе не могу. Сам не понимаю. Но как-то справлялись и были счастливы. А теперь, думается, все будет хорошо. Пару месяцев назад я прибил свою дощечку в Хенсфилде, и дела идут хорошо. На прожитие хватает, а больше-то и не надо.
– Хенсфилд? – повторил Зигфрид, и мне представился угрюмый город, типичный для Западного Райдинга, – облезлые кирпичные джунгли, щетинящиеся фабричными трубами. Совсем другой Йоркшир. – Полагаю, работаешь ты с мелкими животными, – добавил Зигфрид.
– Угу. Снискиваю свой хлеб насущный почти исключительно тем, что отделяю местных котов от их причиндалов. Благодаря мне хенсфилдские кошечки могут гулять по улицам, не опасаясь покушений на их добродетель.
Зигфрид засмеялся и поймал за локоть единственную официантку этого заведения, пробегавшую мимо. Она обернулась, сердито хмурясь, готовая поставить нахала на место, но, едва взглянув на него, улыбнулась:
– Что угодно, сэр?
Зигфрид, не выпуская ее локтя, несколько секунд вглядывался в ее лицо, а потом сказал невозмутимо:
– Вы не будете столь любезны принести нам три большие стопки виски, а потом повторить заказ, едва заметите, что мы его допили. Можно вас об этом попросить?
– Ну конечно, сэр, конечно! – Официантке было за сорок, но покраснела она, как юная девушка.
Подбородки Стьюи задрожали от беззвучного смеха.
– Старый ты прохиндей, Фарнон! До чего приятно видеть, что ты совсем не изменился.
– Правда? Так это же хорошо, а?
– И самое странное, что ты, по-моему, и не стараешься вовсе.
– Не стараюсь? В каком смысле не стараюсь?
– А, ладно! Забудем. Вот и виски.
Стопки наполнялись снова и снова, а они говорили, говорили, говорили. Я помалкивал и только слушал, погруженный в сладкую эйфорию, и каждую вторую свою стопку незаметно придвигал к Стьюи, а он мгновенно небрежным поворотом кисти осушал ее.
Зигфрид повествовал о собственных успехах, и меня поразило, насколько Стьюи была чужда зависть. Толстяк с искренней радостью слушал про быстро растущую практику, про красивый старинный дом, про необходимость обзавестись помощником. Зигфрид, когда рассказывал мне о своих студенческих днях, описывал Стьюи как «полноватого», но теперь он был просто жирен, несмотря на нелегкую жизнь. И я слышал от Зигфрида про это пальто «с военно-морским» ворсом, которое в колледже служило ему единственной защитой от капризов погоды. Вряд ли оно и тогда выглядело особенно элегантным, но теперь, безусловно, являло собой жалкое зрелище, почти лопаясь по швам под давлением тела, раздавшегося в ширину.
– Послушай, Стьюи… – Зигфрид неловко повертел стопку в пальцах. – Я уверен, что в Хенсфилде у тебя все будет в порядке. Но если что-то все-таки не задастся, надеюсь, ты не постесняешься обратиться ко мне. До Дарроуби ведь не так уж далеко, сам знаешь. Собственно говоря… – Он умолк и сглотнул. – У тебя сейчас все в порядке? Если несколько фунтов могли бы помочь, так они у меня найдутся.
Стьюи опустошил минимум десятую стопку и посмотрел на старого друга с мягкой благожелательностью:
– Доброе у тебя сердце, Зигфрид, старина, но, спасибо, нет. Я же сказал, на жизнь нам хватает, и все будет хорошо. Но я благодарен тебе. Ну, да ты всегда был добрым. Странноватым, но добрым.
– Странноватым? – с интересом повторил Зигфрид.
– Да нет, не то слово. Не странноватым, а непохожим. Вот именно: чертовски ни на кого не похожим.
– Непохожим? – осведомился Зигфрид, проглатывая виски так, словно оно давно утратило всякий вкус. – Тут ты ошибаешься, Стьюи. Ошибаешься!
– Выбрось из головы! – сказал Стьюи и потянулся через столик, чтобы похлопать старого друга по плечу, но промахнулся и сбил котелок у Зигфрида с головы. Он покатился под ноги субъекта за соседним столиком.
До этого я замечал, как этот джентльмен вдруг стремительно выбегал вон, а затем медленно возвращался, вновь утыкался в свою газету и возобновлял атаку на пирожки и пиво. Теперь он поглядел вниз, на котелок. Его лицо выражало глубокую горесть и разочарование, рожденные избытком пива и полупрожеванной свинины, а также неудачными ставками. Он судорожно пнул котелок, и лицо у него сразу посветлело.
Котелок с глубокой вмятиной взмыл в воздух прямо к Зигфриду, который поймал его и водворил на голову с невозмутимым апломбом. Казалось, это происшествие его ничуть не рассердило, – видимо, поступок нашего соседа показался ему вполне естественным.
Мы встали, и я слегка удивился тому, что все вокруг слегка закачалось и затуманилось. А когда все пришло в норму, меня ждала еще одна неожиданность: большой бар был почти пуст. Пиворазливочные аппараты бармен укрыл белыми тряпками. Официантки собирали со столиков пустые кружки и стопки.
– Стьюи, – сказал Зигфрид, – скачки кончились. Ты понимаешь,
