же недостаточно, чтобы так сразу и жениться. И еще одно: по-моему, я не нравлюсь ее отцу.
Зигфрид наклонил голову набок, и я даже зубами скрипнул – такая святость разлилась по его лицу.
– Послушайте, старина, не сердитесь, но я должен вам кое-что сказать откровенно для вашей же пользы. Осторожность, бесспорно, прекрасное качество, но порой вы перегибаете палку. Этот маленький изъян в вашем характере проявляется постоянно и во всем. Вот, скажем, в той робости, с какой вы решаете затруднения, возникающие в вашей работе. Вы всегда действуете с оглядкой, маленькими шажками, тогда как следует смело бросаться вперед. Вам чудятся опасности там, где их и быть не может. Учитесь рисковать, дерзать. А то ваши собственные сомнения подрезают вам поджилки.
– Короче говоря, я жалкий безынициативный болван?
– Ну послушайте, Джеймс, я ведь ничего подобного не говорил, но, кстати, еще одна вещь, которой я хотел бы коснуться. Я знаю, вы меня извините. Но, боюсь, пока вы не женитесь, я не могу рассчитывать на вашу полноценную помощь. Ведь, откровенно говоря, вы все больше доходите до такой степени обалдения, что уже, наверное, половину времени пребываете в сомнамбулическом состоянии и сами не понимаете, что делаете.
– Да что вы такое несете? В жизни не слыхивал подобной…
– Будьте добры, дослушайте меня до конца, Джеймс. Я говорю чистейшую правду: вы бродите, как лунатик, и у вас появилась прискорбная привычка глядеть в пустоту, когда я с вами разговариваю. От этого, мой милый, есть только одно средство.
– И крайне незамысловатое! – закричал я. – Ни денег, ни собственной крыши над головой, но женись очертя голову, с ликующим воплем. Все так просто и мило!
– Ага! Ну вот, вы опять сочиняете всякие трудности. – Он засмеялся и поглядел на меня с дружеским сожалением. – Денег нет? Так вы же в недалеком будущем станете моим партнером, повесите табличку со своими титулами на решетку перед домом, и, следовательно, хлеб насущный будет вам твердо обеспечен. Ну а что до крыши… Посмотрите, сколько комнат пустует в этом доме! Вам совсем нетрудно будет устроить себе наверху отдельную квартирку. Иными словами, ваши возражения – полнейшие пустяки.
Я запустил пятерню в волосы. Голова у меня шла кругом.
– У вас все это получается так просто!
– Это же и есть просто! – Зигфрид выпрямился в кресле. – Отправляйтесь к ней сейчас же, сделайте предложение и обвенчайтесь до конца месяца! – Он укоризненно погрозил мне пальцем. – Жизнь, как крапиву, надо хватать сразу и крепко, Джеймс. Забудьте вашу манеру мямлить по каждому поводу и запомните, что сказал Брут у Шекспира. – Он сжал кулак и гордо откинул голову. – «В делах людей прилив есть и отлив, с приловом достигаем мы успеха…»
– Ну хорошо, хорошо, – буркнул я, утомленно поднимаясь на ноги. – Достаточно. Я все понял и иду ложиться спать.
Вероятно, я не единственный человек, чья жизнь полностью переменилась в результате одного из непредсказуемых и случайных Зигфридовых взрывов. В тот момент его доводы показались мне смехотворными, но семя пало на благодатную почву и буквально за одну ночь проросло и распустилось пышным цветом. Вне всяких сомнений, это он повинен в том, что еще относительно молодым человеком я оказался отцом взрослых детей, – ведь когда я объяснился с Хелен, она ответила мне «да», и мы решили пожениться немедленно. Правда, сначала она как будто удивилась, – возможно, она разделяла мнение Зигфрида обо мне и подозревала, что я буду раскачиваться несколько лет.
Но так или иначе, не успел я оглянуться, а все уже было улажено, и, вместо того чтобы скептически усмехаться самой возможности такой идеи, я увлеченно обсуждал, как мы устроим свою квартирку в Скелдейл-хаусе.
Наступило блаженное время, когда на горизонте было всего одно облако, однако оно было грозным и немаленьким. Я шел, держа Хелен за руку, и мои мысли витали высоко в небе. Но Хелен умоляюще поглядела на меня и спустила их на землю:
– Ты знаешь, Джим, тебе надо поговорить с папой. Пора ему знать.
Женюсь!
Задолго до получения диплома меня предупреждали, что сельская ветеринария – работа грязная и вонючая. Я принял это как данность и приспособился к этому, но бывали случаи, когда эта сторона моей деятельности становилась слишком навязчивой и почти невыносимой. Как сегодня, когда я даже после горячей ванны чувствовал исходящий от себя запах.
Поднявшись из дымящейся воды, я понюхал руки, и вот оно – дурнопахнущее воспоминание о той ужасной чистке кишечника, которую я сделал у коровы Томми Дирлава. Запах победно прорвался сквозь все дезодоранты, антисептики и мыло и был столь же силен и остр, как и в четыре часа того же дня. Ничто не могло победить его, кроме времени.
Но что-то во мне восставало против отхода ко сну в таком виде, и я с отчаянием посмотрел на ряды бутылочек на полке в ванной комнате. Я остановился на соли для ванн миссис Холл, которая светилась ядовито-розовым цветом в большой стеклянной банке. Это было что-то, чего я еще никогда не пробовал, и я бросил пригоршню соли в воду вокруг моих ног. Секунду моя голова была погружена в поднявшийся от воды пар, затем, подчиняясь какому-то импульсу, я всыпал большую часть содержимого в воду и вновь погрузился в нее.
Долгое время я лежал, победно улыбаясь про себя, пока маслянистая жидкость омывала меня. Даже чистка коровы у Томми Дирлава не могла устоять перед такой процедурой.
Весь процесс произвел на меня успокаивающий эффект, и я впал в полудрему, из которой не вышел даже тогда, когда положил голову на подушку. Наступили блаженные моменты чудесного плавания, и меня поймал сладкий сон. Поэтому, когда у моего уха загремел звонок телефона, охватившее меня чувство несправедливости и личной обиды было сильнее обычного. Протерев заспанные глаза, я взглянул на часы – пятнадцать минут второго ночи. Я снял трубку и что-то пробормотал, но тут же вскочил, потеряв остатки сна, когда узнал голос мистера Олдерсона. Конфетка рожала, и что-то было не в порядке. Не могу ли я приехать прямо сейчас?
В ночном звонке всегда есть оттенок ощущения, когда хочется сказать: «Вот зачем я пришел сюда». Фары моей машины выхватывали из темноты камни пустынной рыночной площади, а меня в очередной раз охватило это чувство преданности собственным истокам, собственному «я». Молчаливые дома, окна с плотно задернутыми шторами, длинные безлюдные улицы превращались в загородные дороги, уходившие бесконечными лентами во все стороны. В такое время я обычно находился в промежуточном состоянии между сном и нормальной жизнью, оставаясь бодрствующим лишь
