настолько, чтобы не сбиться с дороги, но в ту ночь я был полностью собран, и мои мысли тревожно неслись по кругу.
Конфетка была необычной коровой, красивым некрупным животным джерсейской породы, любимицей мистера Олдерсона. Она была единственной представительницей своей породы во всем стаде. Но если молоко шортгорнок разливалось по бидонам, которые забирали молочники с комбинатов, то густая желтая продукция Конфетки каждое утро отправлялась в каши для членов семьи, или появлялась в виде сбитых сливок на бисквитах или фруктовых пирогах, или превращалась в золотое сливочное масло, о котором можно было только мечтать.
Но помимо всего этого, мистер Олдерсон просто любил ее. Проходя по длинному хлеву, он всегда останавливался возле нее и начинал мурлыкать себе под нос, а потом гладил ее по голове. Я не могу упрекнуть его, иногда мне хочется, чтобы все коровы были джерсейскими: некрупными нежными животными с глазами, как у лани. С ними так легко обращаться, они не доставляют хлопот, у них округлые очертания тела и слабые ноги. Даже если они лягнутся, то их движение выглядит дружеским похлопыванием по сравнению с ударом массивной фризки.
Я просто надеялся, что с Конфеткой случилось что-нибудь несложное, поскольку моя репутация в глазах мистера Олдерсона оценивалась невысоко, и я нервно думал о том, что он не будет рад, если я неудачно проведу отел его маленькой любимицы. Я отмел свои страхи – роды у джерсиек обычно несложные.
Отец Хелен был отличным фермером. Я въехал во двор и увидел в освещенном стойле два ведра с горячей водой для меня. На полуоткрытой двери висело полотенце, а два давних помощника, Стэн и Берт, стояли рядом со своим начальником. Конфетка удобно лежала на толстом слое соломы. Она тужилась, из вульвы ничего не высовывалось, но ее взгляд был устремлен в пустоту так, как будто ей плохо.
Я закрыл за собой дверь.
– Вы прощупали ее внутри, мистер Олдерсон?
– Да, я совал туда руку – там ничего нет.
– Совсем ничего?
– Ничего. У нее схватки уже несколько часов, и ничего не выходит, поэтому я засунул руку, а там ничего нет – ни головки, ни ножек. И свободного места тоже нет. Поэтому я и вызвал вас.
Это звучало очень странно. Я повесил пиджак на гвоздь и начал медленно расстегивать рубашку. Когда я стягивал ее через голову, то заметил, что мистер Олдерсон наморщил нос. Его помощники тоже начали принюхиваться и с удивлением переглянулись. Соль для ванн миссис Холл, спрятавшаяся под одеждой, теперь вырвалась из плена густой волной, заполняя собой тесное пространство и пронзительно возвещая о себе. Я спешно начал мыть руки в надежде на то, что чужой запах смоется, но он стал только сильнее на моем разогретом теле, неуместно заслоняя собой естественные запахи коровника, сена и соломы. Никто ничего не сказал. Эти люди не из тех, кто позволил бы себе игривые замечания, которые дали бы мне возможность обратить все в шутку. Запах не оставлял места для сомнений – он был исключительно женским. Берт и Стэн глядели на меня, открыв рот, а мистер Олдерсон, поджав губы, крутил носом и смотрел в дальний угол коровника.
Внутренне сжавшись, я опустился перед коровой на колени и через секунду забыл о своем смущении. Влагалище было пустым, оно представляло собой гладкий проход, который быстро сужался, превращаясь в небольшое конусообразное отверстие, достаточное только для моей руки. Выше него я нащупал голову и ножки теленка. Мои надежды рухнули. Перекручивание матки. На этот раз моя победа не обещала быть легкой.
Я сел на корточки и обернулся к фермеру:
– У нее утроба перекрутилась. В ней живой теленок, тут все нормально, но он не может выйти – я едва могу просунуть руку.
– Да, я так и думал, что здесь что-то необычное, – сказал мистер Олдерсон, потер подбородок и с сомнением посмотрел на меня. – И что мы можем теперь сделать?
– Нам придется исправить загиб, поворачивая корову, пока я буду держать теленка. Очень хорошо, что я здесь не один.
– И тогда все встанет на место, не так ли?
Я сглотнул. Я не любил такую работу. Иногда поворот помогал, иногда нет, а в те дни мы еще не привыкли делать коровам кесарево. Если у меня не получится, передо мной откроется дивная перспектива сказать мистеру Олдерсону, что Конфетку надо отправить к мяснику. Я быстро отбросил эту мысль.
– Именно так, – сказал я.
Иного пути не было. Я поставил Берта у передних ног, Стэна – у задних, а сам фермер держал голову коровы, лежавшую на полу. Затем я улегся на твердом бетоне, всунул руку и ухватил ножку теленка.
– Теперь вращайте ее.
Я разинул рот от напряжения, и мужчины начали вращать корову по часовой стрелке. Я изо всех сил держал ножку, а корова поворачивалась на бок. Похоже, ничего не происходит.
– Положите ее на грудь, – выдохнул я.
Стэн и Берт заученным движением подогнули корове ноги, и она опустилась. Но как только она остановилась, я заорал от боли.
– Поставьте ее на место, быстро. Мы не туда крутим!
Тугая полоска плоти стянула мою руку с огромной силой. На секунду мне показалось, что я никогда не вылезу оттуда.
Мужчины работали молниеносно. Через секунду Конфетка оказалась в первоначальном положении, моя рука освободилась, и мы вернулись туда, откуда начали.
Я стиснул зубы, заново вцепился в ножку теленка.
– О’кей, крутите в другую сторону.
На этот раз они стали вращать корову против часовой стрелки, повернули ее на 180 градусов, но ничего не случилось. Я только продолжал удерживать копытце – сопротивление в этот раз было огромным. Сделав несколько вздохов, я улегся лицом в пол, а по моей спине бежал пот, делая экзотический запах соли для ванн все сильнее.
– Хорошо. Еще раз! – закричал я, и мужчины перевернули корову по второму разу.
О как же прекрасно было чувствовать, как все внутри волшебным образом разворачивается, как широко открывается матка, а теленок уже скользит мне навстречу.
Конфетка тут же освоилась с ситуацией и впервые за все время потужилась. Чувствуя, что победа уже за углом, она напряглась еще раз, и мне в руки выскочил мокрый скрюченный теленок.
– Боже, как же она быстро в конце, – с удивлением пробормотал Олдерсон.
Он схватил клок сена и начал обтирать малыша.
Я с удовольствием намылил руки в одном из ведер. Каждые удачные роды приносят чувство облегчения, но в этом случае оно было чрезвычайным. Теперь уже не имело значения, что стойло пахло, как женская парикмахерская, мне было хорошо. Я пожелал спокойной ночи Берту
