на помощь, пока он шарил руками по камину, но моя подмога не понадобилась. Через пару секунд он качался на ногах и смотрел мне в глаза, как будто ничего не случилось.
– Пожалуй, мне пора, – сказал я. – Благодарю за выпивку.
Не было смысла оставаться дольше, поскольку я понял, что нет никаких шансов дождаться момента, когда мистер Олдерсон скажет что-нибудь вроде: «Благословляю тебя, сын мой». Но у меня сложилось приятное ощущение, что все будет хорошо.
Я пошел к двери, а фермер сделал честную попытку проводить меня, но ноги его не слушались, он беспомощно качался из стороны в сторону, пока не врезался в высокий кухонный шкаф. Его лицо со смущением глядело на меня из-под рядов тарелок с нарисованными ивами.
Я поколебался и вернулся.
– Давайте-ка я провожу вас наверх, мистер Олдерсон.
Я сказал это бесстрастным голосом, и он не стал сопротивляться, когда я подхватил его под руку и повел к двери в дальнем углу.
Ступеньки скрипели под нами, когда мы поднимались по лестнице. Он покачнулся и наверняка бы свалился, если бы я не обхватил его за талию. Когда я поймал его, он поднял глаза на меня и сказал: «Спасибо, старина», и мы улыбнулись друг другу перед тем, как продолжить наше восхождение.
На входе в спальню я поддержал его, и он остановился, как будто желая что-то сказать. Но в итоге он просто два раза кивнул и вошел внутрь.
Я ждал у закрытой двери, с некоторой тревогой прислушиваясь к стукам и плюханьям внутри, но расслабился, как только услышал громкое мурлыканье, которое проникало сквозь стены. Теперь уже точно – все будет хорошо.
Наш медовый месяц
Наш медовый месяц удался на славу – особенно учитывая, что мы провели его, занимаясь проверкой коров на туберкулез. В любом случае мы были куда счастливее десятков моих знакомых, которые после свадьбы отправлялись на месяц в плавание по солнечному Средиземному морю, а потом вспоминали об этом без малейшего удовольствия. Нам с Хелен он подарил все самое главное – радость, смех, ощущение товарищеской близости, хотя длился всего неделю, и, как я уже упомянул, мы провели его, делая туберкулиновые пробы.
Идея эта возникла как-то утром за завтраком, когда Зигфрид после бессонной ночи, проведенной в стойле кобылы, страдавшей коликами, протер покрасневшие глаза и принялся вскрывать утреннюю почту. Из плотного министерского конверта высыпалась толстая пачка бланков, и он ахнул:
– Господи! Вы только взгляните, чего они хотят! – Он разложил анкеты на скатерти и начал лихорадочно читать длинный список ферм. – Требуют, чтобы мы на следующей неделе провели туберкулинизацию всего скота в окрестностях Эллерторпа. Безотлагательно. – Он свирепо поглядел на меня. – А на следующей неделе вы женитесь, так?
Я виновато заерзал на стуле.
– Боюсь, что да.
Зигфрид яростно схватил ломоть поджаренного хлеба и начал шлепать на него масло, как каменщик – раствор на кирпичную кладку.
– Чудесно, а? Работы невпроворот, неделя туберкулинизации в самом глухом из здешних углов, а вам именно сейчас приспичило жениться. У вас медовый месяц, порхаете и наслаждаетесь жизнью, а я тут свивайся в кольца и лезь вон из кожи! – Он злобно впился зубами в ломоть и с хрустом принялся его жевать.
– Мне очень жаль, Зигфрид, – пробормотал я. – Но откуда мне было знать, что я невольно вас подведу? Не мог же я предвидеть, что именно сейчас привалит столько работы и министерство именно сейчас потребует проверки!
Зигфрид перестал жевать и негодующе уставил на меня палец:
– Вот-вот, Джеймс! Обычная ваша беда: вы не заглядываете вперед. Летите сломя голову, без оглядки и сомнений. Даже с этой вашей женитьбой – вы же ни на секунду не задумались! Женюсь, женюсь, а на последствия плевать! – Он закашлялся, потому что от возбуждения вдохнул крошки. – И вообще, я не понимаю, к чему такая спешка! Вы ведь совсем мальчик, и времени, чтобы жениться, у вас предостаточно. И еще одно: вы же почти ее не знаете. Всего несколько недель, как вы вообще начали с ней встречаться!
– Но погодите, вы же сами…
– Нет, уж позвольте мне кончить, Джеймс! Брак – крайне серьезный жизненный шаг, который требует глубокого и всестороннего обдумывания. Ну зачем вам понадобилось тащиться в церковь именно на будущей неделе? В будущем году – вот это было бы разумно, и вы пожали бы все беззаботные радости длительной помолвки. Так нет, вам обязательно понадобилось тут же завязать узел, который так просто не развяжешь, к вашему сведению!
– К черту, Зигфрид! Это уж ни в какие ворота не лезет! Вы же прекрасно знаете, что вы сами…
– Минуточку! Ваша торопливость в вопросе о браке обрекает меня на множество затруднений, но, поверьте, я от души желаю вам счастья и надеюсь, что вопреки вашей легкомысленной непредусмотрительности все будет прекрасно. Тем не менее я не могу не напомнить вам старинную пословицу: «Женился на скорую руку, да на долгую муку».
Тут мое терпение лопнуло. Я взвился, стукнул по столу и взвыл:
– Черт подери, это же вы настояли. Я как раз хотел повременить, но вы…
Зигфрид не слышал. Он уже остывал, и лицо его расцвело ангельской улыбкой.
– Ну-ну, Джеймс, снова вы выходите из себя! Сядьте и успокойтесь. Не надо обижаться на мои слова: вы ведь очень молоды, а мой долг – говорить с вами откровенно. Ничего дурного вы не сделали. В конце концов, в вашем возрасте естественно действовать без оглядки на будущее, совершать поступки, не задумываясь о возможных последствиях. Юношеская беззаботность, только и всего.
Зигфрид был старше меня на каких-то шесть лет, но без малейших усилий входил в роль седобородого патриарха.
Я вцепился пальцами в колени и решил не продолжать. Конечно, он все равно не дал бы мне говорить, но главное – меня начала мучить совесть, что я уеду и брошу его в такое тяжелое время. Подойдя к окну, я уставился на старого Уилла Варли, который катил по улице велосипед с мешком картошки на руле. Сколько раз я уже видел это! Потом я обернулся к своему патрону; на меня снизошло озарение, что со мной бывает нечасто.
– Послушайте, Зигфрид, я буду рад провести медовый месяц в окрестностях Эллерторпа. В это время года там чудесно, и мы можем остановиться в «Пшеничном снопе». И я займусь пробами.
Он уставился на меня в изумлении:
– Провести медовый месяц в Эллерторпе? За пробами? Об этом и речи быть не может! Что скажет Хелен?
– Ничего не скажет. И поможет мне вести записи. Мы ведь просто
