— Позвольте, я еще поищу, а потом, когда мы еще раз соберемся вместе, я смогу сказать что-то определенное. Не беспокойтесь о времени. Фредериксы оплачивают мою работу, и кое-что я делаю в свое свободное время.
— Вы очень добры, — сказала Вивьен. Он смутился.
— Я не то хотел сказать. Просто… просто это меня увлекло. Я должен добраться до сути. Я думаю, что если разберусь, будет… Не знаю, вам и вашему мужу будет легче. Но я не смогу остановиться, даже если захочу.
Рамси сказал все, что мог. Он встал и протянул руку. Конрад Гардинер осторожно взял ее, минутку подержал в своей руке и отпустил. Рукопожатие Вивьен было ненамного крепче. Ее глаза снова светились, но губы были плотно сжаты.
— Честно говоря, я не очень хочу привлекать кого-то к суду, — сказала она. — По крайней мере, пока они не сделали ничего противозаконного, пока не нанесли ущерба моему мальчику. Но все это так странно. Хотелось бы узнать ответы.
— Надеюсь вам помочь. Я в самом деле очень этого хочу. Он повернулся и пошел к выходу по расписанному щенками и котятами ковру, Вивьен поднялась и пошла с ним.
— Знаете, что самое ужасное? — спросила она. — Мы были к этому готовы. Готовы настолько, насколько родители могут быть готовы к такому ужасному и несправедливому финалу. Мы годами готовились к этому, годами. Но мы все-таки ожидали, что сможем попрощаться с ним.
Она неожиданно остановилась, будто натолкнулась на невидимую стену. Рамси не решался идти дальше, она жестом позволила ему идти, сама Вивьен повернула назад, туда, где ее ждал муж, чтобы вместе вернуться в мир скорби, куда нет хода обычным людям.
А Рамси понес свою боль через вестибюль» к автостоянке.
* * *
На этот раз выйти из темноты было трудно, труднее, чем обычно. Что-то удерживало его, но не грубо, а с упругостью и неумолимостью паутины, которая широко раскинулась под звездным небом. Он боролся, но паутина не поддаваясь, и все его усилия были напрасны. Но он не сдавался, он боролся за жизнь, которая будет длиться веками. В какой-то момент показалось, что надежды нет. Сколько можно бороться с неизбежным? Вечно? Кто-то, наверное, и смог бы, но не он.
Он отдохнул немного, темнота не стала гуще, как можно было ожидать. Напротив, она начала светиться, цвет ее стал теплее, незаметно приобретая фиолетовый оттенок, он только чувствовал цвет, но не видел его. И тогда что-то с ним заговорило, но не голосом, не словами; однако он понимал его. Он знал, что это нечто находится отдельно от него, по крайней мере отдельно от его мыслей.
«У тебя есть выбор», — сказало оно.
«Я не понимаю».
«Всегда есть выбор. Внутри всех вещей есть структура. Вселенные возникают и исчезают при каждом выборе, а миры разрушаются при каждом вдохе».
«Объясни. Я не понимаю».
Один кусочек в фиолетовой темноте стал светлее, будто в этом месте материя этого нечто стала тоньше. Наконец он стал видеть силуэты: какие-то непонятные прямоугольники и углы, но один их вид пробудил в нем желание жить.
«Это твой выбор», — продолжал его собеседник по-прежнему без звука и без слов.
Приглядевшись внимательнее, он понял, что смотрит на что-то сверху. Сначала, из-за странных полосок и фигур, он подумал, что находится над другой планетой, но потом свет и тени сложились так, что он увидел лицо, спящее лицо… его собственное лицо.
«Больница, — подумал он, для него это слово было холодным и жестким, как камень или нож. — Это я. Я умираю». Лицо его сморщилось от болезни, но все равно было таким жутко знакомым, оно было так близко, там, за затемненным стеклом. «Зачем ты мне это показываешь?»
«Это часть твоего выбора, — ответил тот. — Посмотри внимательнее».
Теперь он увидел, что вокруг стоят какие-то темные фигуры, одна из них протянула свою призрачную руку и коснулась его лица — сейчас лицо его было бесчувственной маской, и он знал, что это за люди.
«Вивьен и Конрад. Мама и папа».
То, что было с ним рядом, собеседник, который таковым не был, на самом деле был ничем, алогичным знанием. И тут вдруг он увидел выбор.
«Я могу вернуться и попрощаться с ними… — медленно произнес он — или как бы произнес, поскольку не было ни слов, ни звуков, — Я могу увидеться с ними перед смертью, но друзей я уже не увижу? Я потеряю Фредерикс, Рени, Бонни Мей и остальных…»
Он почувствовал, что тот, кто был рядом с ним, подтвердил его догадку. Так оно и было.
«Я должен выбрать сейчас?»
Ответа не последовало, но он и не был нужен.
Когда он смотрел на призрачные фигуры у своего тела, его охватило страшное одиночество. Как он может не вернуться к ним, хотя бы для последнего прикосновения, для того чтобы последний раз взглянуть в лицо матери, прежде чем откроется черная дверь? А Фредерикс и другие дети, несчастные потерянные дети…
То время, что он потратил на борьбу с темнотой, показалось мгновением по сравнению с его пребыванием между двумя мирами, между чем-то более призрачным и сложным, чем просто жизнь, и смертью. Выбрать невозможно, но придется. Страшнее трудно придумать.
Наконец он выбрал.
Вскоре Орландо понял, что спит, просто спит. Поначалу странный приглушенный свет и полупрозрачные фигуры показались лишь продолжением сна, потом пелена исчезла, и он вдруг увидел… медведя. Животное сидело на мокром сером бетоне так, что были видны кожаные подошвы на лапах. Белая шерсть, образующая воротничок, резко контрастировала с черной шкурой. Что-то отскочило от медвежьей груди. Он попытался схватить это лапами, но орешек укатился, подпрыгивая, в ров и исчез. Глаза медведя были пронзительно печальны, и хотя это был сон из далекого детства, Орландо снова заплакал. В поле зрения показалась голова Конрада, он заглядывал через сетку, которую родители установили, чтобы защитить его от яркого света и от любопытных глаз.
— Что случилось, дорогой? Медведь напугал тебя? Это солнечный медведь. Видишь? Он добрый.
Он увидел движение с другой стороны. Рука Вивьен протянулась сквозь сетку и сжала его пальцы.
— Все хорошо, Орландо. Мы можем уйти отсюда. Можем посмотреть на других зверей. Или ты устал? Хочешь домой?
Он пытался подобрать слова, но шестилетний Орландо — слишком взрослый для детской коляски, если бы он был нормальным ребенком, но он был обречен на неподвижность из-за ломкости костей и слабых мышц — не мог объяснить всю глубину медвежьей печали. Даже во сне он не мог заставить их понять.
Кто-то бросил еще один орешек. Медведь снова попытался поймать его лапами, чуть не поймал, но орешек скользнул по его брюху и упал в канаву. Медведь скорбно посмотрел вслед лакомству, потом поднял взгляд и закивал головой, ожидая следующего орешка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
