Читаем без скачивания Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

– А что! Разоблачили вчистую. «Никакой, говорят, болезни нервов у вас нет, одно хулиганство». – Андрейка удовлетворённо откинулся на спинку стула и рассудительно сказал: – Самому себя распускать не надо. Железная дорога – это пост ответственный. У нас лучшие люди работают. Равняться есть по ком. В мастерской, для примера, и ваш Павел Васильевич Трубачёв есть на портрете.

– Спасибо на доброй памяти, Андрей Иваныч! Ведь вот люди помнят… и молодые по его примеру идут… Да вы что же чашечку-то отставили, Андрей Иваныч? Выпейте горяченького! – засуетилась тётя Дуня.

– Не требуется больше, мамаша, спасибо вам, – решительно отставляя от себя подальше чашку, сказал Андрейка.

Он чувствовал себя приятным гостем в гостеприимном и уважаемом доме Трубачёвых. Курносое лицо его лоснилось, белые волосы липли ко лбу, глаза выражали полное удовольствие, и сам он, щупленький, в поношенном пиджачке, держался с большим достоинством.

«Кто я ни есть, а цену себе знаю», – как бы сообщал всем с первого же взгляда Андрейка.

Топкие, заскорузлые от работы пальцы Андрейки, угольная пыль, въевшаяся в мальчишескую шею, старый пиджачок невольно вызывали чувство уважения к Андрейке. Васёк гордился своей дружбой с ним.

Когда Андрейка собрался уходить, тётя Дуня позвала Васька в кухню и расстроенно зашептала:

– Васёк, брюки бы ему отцовы отдать. Ведь у него брючки-то насквозь прохудились. А позади себя он заплату рукой прикрывает… Отдай ему брюки-то!

– Да что ты! Он ни за что не возьмёт. Обидится ещё! – замахал руками Васёк.

– Как это так – обидится! Ведь вы товарищи! И родителей у него нет, некому порядочную заплату положить.

Она вынула из сундука пахнущие нафталином рабочие брюки Павла Васильевича и, пряча под улыбкой крайнее смущение, подступила к Андрейке:

– Андрей Иваныч, голубчик, перемените брючки-то…

– На что переменить? – не понял Андрейка.

– Да вот эти-то получше будут. Я живенько их на ваш рост укорочу. А свои оставьте пока. Я всё равно Ваську штопаю, так заодно и ваши починю, – заторопилась тётя Дуня, испугавшись вопросительных светлых глаз Андрейки.

– Очень благодарный вам, мамаша… Только как же это я ваши брюки надену? И с какой такой стати вы для меня трудиться будете… И опять же, выходной у меня не скоро – я ваши брюки на работе заносить могу, – объяснял Андрейка.

Васёк стоял в кухне и боялся войти.

– Да я вам их в подарок даю, Андрей Иваныч! От Павла Васильевича в подарок, – широко улыбаясь, сказала тётя Дуня.

Андрейка смутился:

– Я подарков, мамаша, не беру. Я сам себя содержу. Это для меня принципиальный вопрос. Я – рабочий человек. И к тому же за мои успехи мне всё обмундирование скоро полностью выдадут. Очень благодарю вас, мамаша, только брюки я не возьму. – Он встал и, прикрывая левой рукой латку, выделявшуюся светлым треугольником на его брюках, решительно взялся за кепку.

Тётя Дуня, сильно покраснев, сунула брюки на кровать и растерянно остановилась посреди комнаты.

– Ты что же, Андрейка, брюки не хочешь взять? Ведь по дружбе тебе тётя даст! – входя в комнату, сказал Васёк.

– Дружбу я и так ценю. Только задаром мне ничего не надо – я получаю за свой труд… Ну, приходи в депо, Васёк. Может, что будет известно про Павла Васильевича. У нас на собраниях часто про героев-железнодорожников рассказывают.

– Вот-вот… Уж вы сообщите в случае чего, Андрей Иваныч. Исстрадались мы с Васьком – нет писем ему от отца, – заморгала глазами тётя Дуня.

Когда Андрейка ушёл, она взяла заброшенные в угол по стели брюки и, пряча их в сундук, сказала:

– Нашего понятия человек, строгий, принципиальный! Держись за него, Васёк!

Глава 41

Чужие

Нюра с тревогой глядела на часы. Вчера в госпитале дежурил Сева Малютин и на занятиях сообщил ей, что после обеда Егору Ивановичу назначено идти на электризацию.

– Радуется он, как именинник. Просил тебя не опоздать. Я уже с Васьком говорил. Он тебя отпускает с работы. Только смотри не опоздай!

– Ну как я могу опоздать! – рассеянно ответила Нюра, думая о матери.

В последнее время они почти не разговаривали. Нюра прибегала домой только пообедать, вечерами тоже часто задерживалась в госпитале. Беспокойство и раздражение матери росли.

Сейчас, видя, что девочка куда-то торопится, мать чувствовала закипавшую в сердце обиду.

Пообедали молча.

– Выпей чаю, – сказала мать.

Нюра бегло взглянула на часы и покорилась. Мать поставила перед ней чашку с кипятком, положила туда две ложки молочного порошка, размешала сахар и села напротив дочери, сложив под подбородком пухлые руки. Нюра не глядела на неё, но знала, что глаза матери неотступно следят за каждым её движением. Часы медленно пробили три часа. В половине четвёртого начинался приём у врача. Нюра мысленно представила себе, как в четвёртой палате санитарки помогают Егору Ивановичу натянуть рукав на больную руку, как он беспокойно поглядывает на дверь. Она придвинула к себе чашку и, обжигаясь, глотнула забелённый кипяток.

– Спешишь? – гневно и холодно спросила мать. Нюра испуганно вскинула на неё глаза, упрямо сжала губы.

– Ну, помни, Нюра, я тебе не раз обещала, но сегодня своё обещание сдержу… Я пойду в школу к твоему директору, я пойду в госпиталь… – Мать постучала по столу пальцем. Она не знала, что ей делать с дочерью, но ей казалось, что пришло время немедленно принять все меры к её исправлению. – Слышишь, Нюра, я не допущу, чтобы моя дочь с утра до вечера лодыря гоняла. Я всё узнаю! – Голос матери то понижался до угрожающего шёпота, то срывался на крик. – Я заставлю директора вмешаться в это безобразие! До сих пор мы с отцом делали для тебя что могли! Мы вложили в тебя все силы, всю жизнь, и до этой несчастной поездки на Украину ты была хорошей, послушной девочкой. Но, оставшись в компании своих приятелей, ты распустилась. И за то, что родители заботились о тебе, ты ответила чёрной неблагодарностью…

Мать на минутку останавливается и выжидательно смотрит на дочь. Но Нюра молчит. Сердце её захолодело от тоски, в нём нет сейчас ни любви, ни жалости к матери. Нюра даже не вслушивается в то, что ей говорят, слова сливаются вместе и захлёстывают уши нервными выкриками. Нюре стыдно, что её мать слышат соседи. Они всегда слышат и во всём обвиняют её, Нюру.

Минутная стрелка на часах подвигается к половине четвёртого. Теперь уже придётся бежать, чтобы поспеть вовремя.

«Надо так надо», – мысленно говорит Нюра и, отодвинув стул, быстро идёт к двери.

– Нюра, помни! Лучше вернись! – кричит ей вслед мать. Но девочка уже хлопает калиткой и, перегоняя прохожих, мчится по улице. Она опоздала, опоздала!

Тяжёлый грузовик на мостовой шарахается в сторону перед тоненькой девочкой, перебегающей ему дорогу. Шофёр высовывается из кабинки и сердито кричит:

– Ты что, голову потеряла?! Лезут под самые колёса, а потом отвечай за них!

Но Нюра не слышит – у неё в ушах всё ещё звучит голос матери.

Во дворе госпиталя сидят и стоят раненые. Залежавшись в палатах, они радуются возможности пройти по улице до другого здания на электризацию. Солнышко крепко припекает, и под его лучами трава никнет к земле и вянет. Егор Иванович стоит на крыльце, крепко ухватившись рукой за перила. На его землисто-бледном лице видна каждая морщинка.

– Вон, вон дочка бежит… Она меня и доведёт. Не извольте беспокоиться, – говорит он сестре. Нюра, запыхавшись, вбегает во двор:

– Пойдёмте, дядя Егор, пойдёмте!

Она подставляет раненому своё худенькое плечо, смахивает прилипшие ко лбу волосы:

– Опирайтесь, дядечка, крепче опирайтесь: я сильная!

Егор Иванович прижимает к себе больную руку на перевязи и медленно идёт рядом с Нюрой.

– Мы с тобой, дочка, как дуб с берёзкой, – шутит он, любовно оглядывая девочку.

Глава 42

В будущей школе

С помощью Елены Александровны Леонид Тимофеевич точно распределил рабочие участки каждой бригады. Трое ребят из седьмого класса попали на отделку комнат в распоряжение маляра и старика Мироныча. Шестому и пятому классам было поручено поставить забор. Для руководства и помощи к ним прикрепили Мироныча-младшего.

Кудрявцев не пожелал работать с бригадой Трубачёва.

– Дайте мне отдельный участок: я не хочу отвечать за чужую работу, – заявил он Елене Александровне.

С общего согласия место для будущего забора разделили пополам. После раздела обе бригады договорились о сроке выполнения задания, и Кудрявцев вызвал Трубачёва на соревнование.

Для кладки печей Елена Александровна взяла себе в помощь ребят из третьего и четвёртого классов. Только малышам ничего не было поручено, но и они не оставались без дела. Их учительница Федосья Григорьевна, хлопотливая и деятельная, быстро собрала вокруг себя всех младших ребят и с утра, повязав голову косынкой, носилась по всему двору, пристраиваясь вместе с ними то к одной, то к другой бригаде, причём всех школьников, без различия возраста, она называла «деточками» и «ребятками».