ему мужчине ведро человеческих испражнений, к большому удовольствию публики, материализовавшейся буквально из воздуха подле сего трагикомического действа.
Улица изогнулась влево и начала уходить вниз, спускаясь к Темзе. Мэтью шел быстрым шагом, голова его вращалась из стороны в сторону, как на шарнирах. Рядом проскакал галопом всадник на лошади — похоже, яростно гонясь за кем-то. Мэтью чувствовал запах пепла сгоревших зданий, пока делал несколько крюков, чтобы не завязнуть в грязи. Откуда-то послышался женский крик, вскоре ставший еще пронзительнее, а затем переросший в пугающий истерический смех. Впереди, в полутьме раздался пистолетный выстрел.
Первое, что собирался сделать Мэтью, так это спросить у человека, скрывавшего свое лицо за позолоченной маской, почему, ради всего святого, он выбрал столь безнадежное место для своего очищающего пути. Молодой человек полагал, что это не слишком неудобный вопрос к человеку, который лишил жизни уже шестерых преступников и готовил свой меч к новой крови.
Он прошел через район, где пестрые трясогузки маршировали из стороны в стороны, как солдаты смертоносной армии, готовые сбрасывать свои «подарки» на кареты и прямо на головы лошадям. Впрочем, хитрые птахи словно бы знали, что если будут вести атаки слишком сильно, то их излюбленные повозки больше не будут появляться здесь, так как в таком виде не будут нужны клиентам, поэтому сдерживали свой норов. В этом квартале все деревянные дома чуть кренились в сторону и прислонялись друг к другу, в связи с чем создавалось впечатление, что их крыши могут в любую минуту соскользнуть вниз, как слои гнилых пирожных. В розоватом свете ламп Мэтью был практически сбит с ног повозкой, везущей на себе нескольких женщин, направлявшихся к одной из дверей домов, где ожидали сутенеры, вооруженные крепкими дубинками и топорами. Мэтью приметил несколько недурных собой дам и подумал о здешних расценках, когда повозка подъехала к двери. Однако он решил, что ощущение того, что ему могут предоставить как девицу восемнадцати лет, так и девочку десяти — одинаково раскрашенных под кукол неопределенного возраста — будет преследовать его вечно, поэтому он постарался миновать этот квартал поскорее, провожаемый взглядами вульгарно вставших в дверных проемах дам.
Еще через несколько минут Мэтью натолкнулся на толпу людей, болотным кругом сомкнувшихся вокруг какой-то сцены. Тогда молодой человек увидел то, чего лучше предпочел бы не видеть: закованный в цепи медведь боролся с двумя рычащими собаками, при этом глаза у медведя были удалены, а морда изуродована жестокими шрамами. Мэтью опустил голову и поспешил мимо.
Когда он вернется в Нью-Йорк, решил он, он расцелует каждую доску на причале и, о Боже, если он встретит Лорда Корнбери, то и его лошадиную морду расцелует тоже, потому что для него не будет дня прекраснее, чем тот, когда ноги снова ступят на землю колонии.
Пронзительный крик, донесшийся откуда-то слева, вырвал молодого человека из раздумий. Мэтью осмелился посмотреть в том направлении.
Свет фонаря выхватил из темноты троих мужчин, ожесточенно избивавших какого-то мальчика, и Мэтью заметил, что лицо жертвы уже изрядно окрашено красными прожилками кровавых дорожек. Несчастный мальчишка пытался уползти и скрыться в груде ящиков, но один из нападавших схватил его за ноги и потащил. В этот момент Мэтью четче разглядел лицо жертвы и заметил, что оба глаза уже почернели от крови. Все трое навалились на мальчика и начали молотить его кулаками с предельной концентрацией, которой бы позавидовал любой простой работяга.
Мэтью пришлось идти дальше.
Это было не его дело.
Его ожидали в другом месте.
В этом городе все принадлежат только самим себе, рассчитывать можно было только на Божью помощь.
Он был недостаточно силен, чтобы одолеть троих жестоких головорезов…
Черт!
Он остановился.
Мальчик снова закричал, и это был пронзительный вопль, полный боли. Мэтью даже слышал звуки ударов, которые ему наносили.
За что? — спросил он, обратившись к собственной судьбе. И хотя никакого ответа он получить не мог, он решил ответить самому себе. — Потому что ты здесь, и ты не такой, как остальные жители Лондона, чтобы с чистой душой просто пройти мимо.
Он вернулся на то место. Мальчик истово боролся, но лишь растягивал время своей пытки. А трое мужчин — молодых, как оказалось — нанесли на лица боевую раскраску. На голове одного из них была повязка, украшенная перьями на индейский манер. Этот человек уткнулся коленом в позвоночник мальчика и начал оттягивать его голову вверх за подбородок в зверской попытке сломать шею.
— Хватит, — сказал Мэтью.
Три безумные фигуры застыли. Мальчик продолжил бороться, стараясь добраться до ящиков, где отчего-то полагал, что будет в сомнительной безопасности.
— Пошел прочь! — прорычал человек, посмотрев на фонарь Мэтью. — Тебе не понравится то, что будет, если не свалишь!
— Мне не нравится то, что я вижу. Трое против одного, да к тому же, совсем юного мальчика. Вам должно быть стыдно.
— Кретин! — раздался грубоватый голос человека с повязкой и перьями. — Либо чеши дальше, либо мы отрежем твои яйца и скормим их тебе же, — он отпустил подбородок мальчика, рука скользнула в карман куртки и извлекла оттуда нож с блестящим лезвием.
Мэтью заметил нагромождение почерневших от пламени досок по правую руку от себя. Он вытащил ту, на конце которой торчало несколько железных гвоздей, и которая легко могла нанести серьезные увечья при встрече с плотью. Он боялся этой схватки, разумеется, и позже — если доведется — возможно, сочтет себя дураком за то, что в который раз уже сунул нос не в свое дело, но после всех страданий и всей черноты, которую ему довелось увидеть в этом городе, ему не хотелось становиться частью этого, даже если придется подвергнуть опасности свою жизнь.
— Отпустите его, — сказал Мэтью.
— Вырежи-ка ему улыбочку, Черный Волк, —
