– Я рад снова видеть тебя, сестренка, – сказал ей Джулио. Это был красивый мужчина с открытым приветливым лицом и каштановой шевелюрой, очень похожий на отца.
– Ты, как перелетная птичка, – пошутил Немезио, – туда-сюда через океан.
– Что делать, если вы оба так неотразимы, – ответила она.
– Но у тебя усталый вид, – забеспокоился Немезио. – Как чувствуешь себя? – Этот бывший циркач и бродяга давно отяжелел, а волосы его поредели. Непобедимый Урсус, гимнаст, красивый и стройный, как принц, он сделался грузным медлительным господином, но не лишенным все же изящества и обходительности.
– С дороги, наверное, – сказала Анна. – Да и года уходят, – добавила с грустью она.
Быстро уладив таможенные формальности, они сели в белый шестиместный «Мерседес» и направились в Марику, где жил Немезио. Скоростная асфальтовая автострада голубоватой змеей вилась между зеленых виноградников и полей. После холодной миланской зимы Анна с удовольствием подставляла лицо ласковому теплому ветерку.
– Я очень переживал, узнав о смерти твоего отца, – сказал Немезио. Анна кивнула, ничего не ответив, ведь перед лицом смерти банальными становятся даже самые торжественные слова.
Джулио нежно поцеловал ее в щеку.
– Ты могла бы привезти и ребят, – сказал он с легким упреком. Он был очень привязан к своим племянникам.
Как только они добрались до виллы и слуги занялись чемоданами, а Джулио ушел по своим делам, Анна сразу же уединилась в его кабинете с Немезио.
– Я сказала тебе неправду, – призналась она.
– Ты о чем? – удивился он.
– Относительно отдыха. – Она уже не старалась скрыть свое волнение и озабоченность. – Я приехала не отдыхать.
– Хочешь открыть у нас какое-то дело?
– Нет, Немезио, совсем не это. Почему ты скрывал от меня, что ты мой отец?
Изумленная улыбка разлилась по его лицу.
– Ого, вот это да! Просто прекрасно! – воскликнул он. – Я твой отец! Откуда ты это взяла и почему ты спрашиваешь меня об этом только теперь?
– Прежде я этим не очень интересовалась, – сказала она. – Но с некоторых пор это становится важным. – И она поведала о своем разговоре с министром, об угрозах шантажа с его стороны.
– Нет, – серьезно заявил Немезио. – Этот человек говорит неправду: не я твой отец.
– Послушай, – сказала Анна, – не нужно меня обманывать. Я не хочу, чтобы шестидесятилетний мужчина клялся на Библии или на могиле своих предков, что он не мой отец. Есть факты. Меня зачали в июле 39-го года. Твои письма показывают, что именно в этом месяце ты и моя мать… ну, в общем, что у вас было сношение.
– Может, и два. – Лицо Немезио озарилось широкой улыбкой. Он вспомнил луга вокруг Кьяравалле, старую остерию с навесом из вьющихся растений, журчание светлой воды в канале и густую траву в тени тополей. Прошло сорок с лишним лет, но день этот остался в его памяти навсегда.
– Мне кажется, ты выбрал не самый подходящий для шуток момент, – рассердилась Анна. – Мне нужно неопровержимое свидетельство, Немезио. Абсолютно неопровержимое, – ее тон стал умоляющим, – а не ответ, который оставляет место для сомнений. Во всей этой истории, полной загадок, единственное конкретное свидетельство принадлежит моей матери. В то время как все, включая меня, были уверены, что я дочь Чезаре Больдрани, она открыла мне, что ты – мой отец.
– Мария, – завороженно прошептал Немезио. – Какая необыкновенная женщина! Я не знал, что она была в этом убеждена.
– Это ничего не меняет, – сказала Анна, все больше убеждаясь, что напрасно она прилетела сюда. Странно, что она с ее трезвым умом поверила в какие-то цыганские пророчества.
– Лично мне, – заметил Немезио, – это обстоятельство скорее льстит. Зачем бы я стал скрывать от тебя?
– Если у тебя есть уверенность, – коротко отрезала она, – я бы предпочла, чтобы ты мне это сообщил. Поговорим начистоту. Я люблю и уважаю тебя, но я хочу получить ясный ответ. Как бы то ни было, но пора раз и навсегда закрыть эту тему.
Летнее бразильское солнце проникало сквозь переплетения тропических растений. В парке, который окружал виллу, звенел птичий щебет и слышалось журчание фонтана.
– Послушай, Анна, – сказал Немезио, пристально глядя ей прямо в глаза. – Неужели ты думаешь, что, будь ты и вправду моя дочь, я бы согласился жить вдали от тебя, отказавшись от тебя? Ты считаешь, что я способен на это? Что в обмен на пачку денег или не знаю, что там еще, я согласился бы продать плоть от плоти своей богатому финансисту, как в романах девятнадцатого века?
– Если бы Мария попросила тебя, ты бы сделал все, что угодно, – сказала Анна с жестокой холодностью. – И ты, и Чезаре были игрушками в ее руках. Вы всю жизнь безумно ее любили.
– Я бы назвал тебя дрянью, если бы ты не была просто глупой, самонадеянной и избалованной женщиной, – побагровев, отчеканил Немезио.
Анна невольно поднесла руку к щеке, словно только что получила пощечину.
– Я не хотела обидеть тебя, – пробормотала она.
– А я хотел, – возразил Немезио. – Я не люблю, когда обо мне судят те, кто меня не знает. Я понимаю твою озабоченность, но не одобряю эту нервозность, которая толкает тебя на скороспелые суждения. Ты совсем не знаешь меня, как не знаешь и Чезаре.
– Моя мать открыла мне эту тайну перед смертью, – сказала Анна.
– Твоя мать открыла тебе то, что она думала об этом. Ей казалось, что она знает правду, но она не знала ее. А поскольку ты взяла меня за горло, мне придется открыть тебе, что, хоть я и был с твоей матерью в тот прекрасный июльский день, сорок лет назад, я не мог быть в то время уже ничьим отцом. Я мог сколько угодно вступать в сношения с женщиной, но не мог уже оплодотворить ее… Твоя мать, – снова начал он, – оставила меня 31 января. Какое совпадение: и сегодня 31 января! Так что прошло не сорок лет, а сорок один год. Был праздник святого Джеминьяно. – Ему вспомнился медленно падающий снег, веселая разноголосица дудок и свирелей, голуби, летающие вокруг высоких голубятен, доброе лицо Перфедии. – Как все изменилось, – пробормотал он.
Анна не хотела волновать его, но в то же время ей не терпелось побыстрее узнать всю правду, открыть ту последнюю дверь, которая могла бы вывести ее из лабиринта.
– Извини, Немезио, – вставила она. – Но что же такое произошло в тот день?
– Мы говорили с тобой, – продолжил он, – что Мария оставила меня 31 января. Я поздно вернулся в тот вечер домой. Моя мать, которая, как всегда, принесла нам что-то поужинать, уже ушла. Я был навеселе, и на голове у меня была широкополая соломенная шляпа, которую я выдавал за мексиканское сомбреро, а на лице надетый шутки ради длинный фальшивый нос. – Он покачал головой и грустно улыбнулся этому далекому воспоминанию. – Твоя мать очень рассердилась, но не из-за этого. Ее вывело из себя то, что у меня был подбит глаз и вспухла губа.
