Полковник вздохнул. Он уже устал объяснять Мэри вещи, которые современному человеку кажутся элементарными.
— На эти кусочки бумаги можно купить золото, — только и сказал он.
— А почему бумага дороже золота?
Полковник ощутил себя старым дураком, и умоляюще посмотрел на Мадлен.
— Ты случайно не сведуща в экономической теории?
— Я точно не знаю, как это лучше объяснить, — подала голос Мадлен, поднимая с пола папки, — Просто золото хранится в банке, то есть в государственной казне, и любой человек, кто отдаст казне бумажные деньги, может получить золото на сумму, которая на купюре написана.
Мэри и тут нашлась, как поставить Мадлен в тупик:
— А если нарисовать бумажек больше чем золота, один человек заберёт много золота за бумажки, а другому не достанется?
— Ну, — замялась Мадлен, — так, наверное, не может быть…
— Ладно, Мэри, пойдём, не будем мешать Мадлен. Обещаю, я проясню вопрос денег и золота и позже тебе все расскажу.
И они пошли дальше по коридору пока не дошли до залитого светом холла.
— А можно туда? — с наивностью ребенка спросила Мэри.
— Нет, Мэри, доктор Вильерс ведь сказал, что выходить в холл днём можно начинать только через неделю. Не будем торопиться.
— Да, неделя, — кивнула она, — семь дней, семь раз солнце садится и семь раз заходит, даже если его не видно.
— Что значит, не видно? — не понял полковник.
— Когда облака, когда тучи льют дождь.
Они повернули и вновь по коридору направились туда, откуда пришли.
— А когда можно открыть шторы? — всё сыпала и сыпала вопросами Мэри.
— Когда будет пасмурная погода, — терпеливо отвечал полковник.
— А когда можно увидеть солнце?
— Не скоро, Мэри. Когда научишься стоять у окон, потом доктор Вильерс разрешит тебе выходить на улицу. Сначала можно будет ступить один шаг и вернуться. На второй день два шага, на третий — три и так далее, пока ты не сможешь пройти от особняка до ограды. Куда ты так торопишься? Все успеешь.
— Я думала, что мне никогда больше нельзя увидеть солнца, что ему можно только поклоняться, но лицезреть не велено.
— Кем не велено?
— Жрецами. Только когда мертвый камень скрывает его, самым смелым и стойким можно видеть сияющее кольцо и славить его.
— Зачем славить?
— Иначе мертвый камень не уйдет, поглотит солнце.
Полковник в жизни не думал, что солнечное затмение может вызывать такой ажиотаж среди некоторых гипогеянцев.
— Глупости, Мэри. Луна всегда отходит от солнца, это закон небесной механики. Обязательно скажу Вильерсу, чтоб тебе прочитали лекции по естествознанию.
— Я ведь думала, — всё продолжала она, — увидеть солнце никогда нельзя. А оказывается можно, если научиться.
Видимо ожидание выйти на свет захватило все мысли Мэри, и больше ничего в этой жизни она пока не желала. Но программа реабилитации не предусматривала быстрого вывода вчерашней гипогеянки на улицу, так как не каждая психика недавнего подземного жителя выдерживает подобное потрясение. Некоторые плакали алыми слезами от счастья, когда в яркий погожий день видели сияющую зелень травы, цветы на лужайке перед особняком и голубизну неба. Оказывается такие приевшиеся для простого человека вещи, могли вызвать восторг на грани помешательства у альваров, веками не видевших никаких природных красок кроме черноты подземелий и куцей серости на поверхности в отраженном луной свете.
Удивительно, что всю методику этой реабилитации в теории и с предсказанием возможной реакции на неё реабилитируемого, проработал и описал ещё семьдесят семь лет назад медик, весьма далекий по своей специализации от всего живого, а именно — анатом Иоганн Книпхоф. Собственно, именно знакомство с Мэри и подтолкнуло его к деятельности на ниве реабилитации.
Неожиданно в коридор вбежал оперативник Джон Симмонс, дежуривший в этот день на КПП:
— Полковник, — отчеканил он, — в Фортвудс прибыл Ицхак Сарваш.
— Что, сам прибыл? — удивился он.
— Да, сейчас в вашем кабинете, желает переговорить с вами.
Информация была крайне интригующей. Редко альвары приходили в Фортвудс по собственной воле, чаше их привозил в крытом глухом фургоне дежурный патруль в конце смены и оформлял как нарушителей городского спокойствия. С Сарвашем всё было иначе — о его пропаже сообщили в Фортвудс ещё месяц назад. После 1945 года Сарваш должен прекрасно понимать, что искать его и сейчас должен был именно Фортвудс. Полковник оценил сознательность Вечного Финансиста, пришедшего лично сообщить, что с ним всё в порядке.
Отведя Мэри обратно в медицинскую лабораторию, полковник поспешил в свой кабинет. Стоило ему только войти, как оперативник Парсон доложил о госте и после краткого кивка полковника вышел за дверь.
Сарваш был как всегда в хорошем расположении духа.
— Что это за глобальная стройка во дворе? — после приветствия тут же спросил он, глядя в окно. — Что Фортвудс собирается ставить на месте этого огромного котлована?
— Новое служебное здание, — кратко ответил ему полковник, — с подземными этажами.
Для полковника это было больной темой. Во время очередного приступа гениальных идей, сэр Майлз пожелал выселить из особняка половину, как ему кажется, ненужных служб и всех наёмных работников, что не принадлежат ни к одному из восьми семейств-основателей. Но, поскольку строить высотное здание в несколько этажей, он посчитал нарушением конспирации, то распорядился, чтобы рабочие и жилые помещения для «счастливчиков» возводили вглубь земли, а на поверхности возвышались только два яруса, ни в коем случае, не превосходящие своим видом и высотой сам особняк. Строители посчитали, что работают над созданием бункера, для богатого самодура, который боится ядерной войны. Наёмные работники Фортвудса же уяснили, что наметилось и ранее проскальзывающее в разговорах и поступках разделение на чернь и господ. Но никто возражать не решился — дорогостоящее строительство уберегло Фортвудс от маниакальной и затратной идеи сэра Майлза о войне с Гипогеей. Пусть лучше бюджет Фортвудса пойдет на расширение площади, которое нужно было организовать ещё лет сорок назад, а не на закупку мин и ракет для подземных боевых действий.
Ещё сэр Майлз задумал вернуть из лондонского интерната всех фортвудских детей вместе и поселить их в особняке на освободившееся от водворенных служащих место. Сколько его не отговаривали и не объясняли, что пятилетним, десятилетним и даже пятнадцатилетним неокрепшим умам не стоит раньше времени с головой окунаться в мир альварских тайн, но сэр Майлз настаивал, что после летних каникул в Фортвудсе, дети, возвращаясь в интернат, могут выболтать многое о том, что видели в особняке, а это угрожает утечкой информации.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
