Улыбнувшись мне, как престарелый ангел, он вдохнул большую щепотку нюхательного табака и замер, держа наготове полотняный носовой платок.
— Я весьма благодарен вам за совет, сэр Персиваль, — проговорил Джейми, с невозмутимым спокойствием потягивая вино. — Надо думать, о предстоящих на севере штормах вас известили ваши агенты?
Сэр Персиваль чихнул: звук получился негромким и аккуратным, словно его издана простуженная мышка. Он вообще напоминает белую мышь, подумала я, видя, как изящно вытирает старик свой острый розовый нос.
— Совершенно верно, — подтвердил он, убрав носовой платок и благодушно глядя на Джейми. — Поэтому я как друг, особо пекущийся о вашем благополучии и принимающий все ваши дела близко к сердцу, весьма настоятельно рекомендовал бы вам остаться в Эдинбурге. В конце концов, — добавил он, обратив свет своей благожелательности на меня, — теперь вы, безусловно, имеете достаточный стимул для того, чтобы задержаться дома. А теперь, молодые люди, извините, но мне нужно идти. Да и не пристало мне, старику, мешать вам отрывая, можно сказать, от свадебного завтрака.
Сэр Персиваль поднялся с помощью мгновенно подскочившего Джонсона и, постукивая по полу тросточкой с позолоченным набалдашником, заковылял прочь.
— По–моему, он славный старикан, — заметила я, когда он отошел достаточно далеко.
Джейми хмыкнул.
— Трухлявый, как изъеденная червями доска, — возразил он, поднял свой стакан и осушил его. — Мне, признаться, казалось, что старые люди должны быть другими. То есть я хочу сказать, Судный день для них ближе, чем для молодых, и такому человеку, как сэр Персиваль, не стоило бы об этом забывать. Но куда там, похоже, встреча с дьяволом его ничуть не страшит.
— Наверное, он такой же, как все, — цинично сказала я. — Большинство людей думают, что будут жить вечно.
Джейми рассмеялся, а вместе со смехом к нему вернулся и недавний настрой.
— Да, это верно, — сказал он, придвигая ко мне бокал с вином. — Теперь, когда ты здесь, я в этом тем более убежден. Давай–ка, mo nighean, допивай, и пойдем наверх.
— Post coitum omne animalium triste est[12], — произнесла я с закрытыми глазами.
Теплая тяжесть на моей груди никак не отреагировала, если не считать тихого дыхания. Правда, тут же я почувствовала что–то вроде подземной вибрации, каковую истолковала как смешок.
— Витиевато высказываешься, англичаночка, — сонно сказал Джейми. — Надеюсь, эта мысль принадлежит не тебе?
— Нет.
Я убрала его влажные яркие волосы со лба, и он с довольным сопением уткнулся лицом в ямку у моего плеча.
В качестве любовного гнездышка номера у Моубрея оставляли желать лучшего, однако кушетка, то есть относительно мягкая горизонтальная поверхность, здесь имелась, а это, если уж на то пошло, было единственно необходимым. Я поняла, что далеко еще не перешла рубеж желания предаваться плотским утехам, но была уже не столь молода, чтобы с упоением делать это на голом полу.
— Я не знаю, кто это сказал, наверное, какой–то древний философ. Эта цитата приводилась в одном из моих учебников по медицине, в главе о репродуктивной системе человека.
На сей раз вибрация обрела звучание: это и вправду был смех.
— Похоже, ты не зря брала свои уроки, англичаночка.
Его рука скользнула по моему боку, медленно просунулась под ягодицу и слегка стиснула ее, что сопровождалось удовлетворенным вздохом.
— Признаться, пока не сделаюсь, так сказать, triste, ни о чем думать не могу, — пробормотал он.
— Я тоже, — отозвалась я в тон ему, проводя пальцем по завитку рыжих волос. — Что и навело меня на эту мысль. А вот насчет побуждений древнего философа… Тут остается только гадать.
— Наверное, это зависит от того, с какими именно animalium он имел дело, заметил Джейми. — Может быть, им просто никто не увлекся, но он, наверное, испробовал немалое количество, раз пришел к столь обобщающему выводу.
Он крепко держался за свой якорь, пока приливы моего смеха мягко покачивали его вверх и вниз.
— Заметь, что собаки, когда совокупляются, иногда выглядят чуточку по–овечьи.
— Мм… А как же тогда выглядят овцы?
— Ну, овцы в любой ситуации выглядят как овцы — я имею в виду особей женского пола.
— Вот как? А что насчет баранов?
— О, они выглядят весьма неприглядно. Вывешивают языки, так что изо рта капает слюна, закатывают глаза да еще и издают пренеприятные звуки. Как вообще большинство животных мужского пола, да?
Кожей плеча я почувствовала, как изогнулись в улыбке его губы. Он снова стиснул мою ягодицу, и я мягко потянула за ухо, ближайшее к этой шаловливой руке.
— Я не заметила, чтобы у тебя свисал язык. Да и никаких особо неприятных звуков не слышала.
— Вообще–то вот так, с ходу, мне никакого такого звука не придумать, — признался Джейми. — Может, в следующий раз у меня получится лучше.
Мы рассмеялись, а потом притихли, прислушиваясь к дыханию друг друга.
— Джейми, — прошептала я, нежно поглаживая его затылок, — думаю, я никогда не была так счастлива.
Он перекатился на бок, осторожно переместив свой вес так, чтобы не придавить меня, и повернулся ко мне.
— Так же, как и я, моя англичаночка, — произнес он и припал к моим губам долгим поцелуем.
Через некоторое время Джейми чуть отстранился.
— Это ведь не просто постельное удовольствие, понимаешь?
Его глаза смотрели на меня, нежно–голубые, как теплое тропическое море.
— Понимаю, — ответила я, коснувшись его щеки. — Не просто.
— Снова быть с тобой, говорить с тобой, знать, что я могу говорить, что думаю, не опасаясь за свои слова, не скрывая своих мыслей! Господи, англичаночка, Всевышнему ведомо, что я одержимый страстью юноша и не могу оторвать от тебя руки… или что–то другое, — добавил он, усмехнувшись, — но даже этого мне было бы мало, не имей я еще и счастья делить с тобой все, что у меня на душе и сердце.
— Без тебя было одиноко, — прошептала я. — Так одиноко.
— И мне. — Джейми посмотрел вниз, опустив длинные темные ресницы, и продолжил: — Хотя врать не буду, монашеской жизни я не вел. Бывало, когда становилось совсем невмоготу, когда просто сходил с ума…
Я прижала пальцы к его губам, чтобы остановить его.
— Так ведь и я не без греха. Фрэнк…
Его рука мягко прижалась к моим губам. Мы молча смотрели друг на друга, и я чувствовала, как под моей рукой расцветает его улыбка, а под его рукой — моя.
Я убрала палец с его губ.
— Это не имеет значения, — сказал Джейми и тоже убрал свою руку.
— Не имеет значения, — эхом отозвалась я, обводя пальцем линию его губ. — Поэтому лучше поделись тем, что у тебя на сердце, если есть время.
