лук и немного хлеба, я вскакиваю и уезжаю от безумной толпы быстро, как только могу, и прячусь в укромный уголок возле дороги, в миле от города, чтобы съесть свой скромный завтрак в тишине и покое. Пока я занят едой, я испытал настоящий дикий восторг, когда услышал, как группа всадников яростно скачет мимо. Они - жители деревни, пытающиеся меня обогнать с единственной целью - отвлечь меня от моего занятия и помешать мне даже съесть кусок хлеба, не приправленный их вечной болтовней.
Хотя дорога из Дядина на восток неуклонно ведет вверх, им кажется, что только дикая, стремительная скачка, позволит им достичь своей цели. Я слушаю как гремят их копыта, звук которых замолкает на расстоянии, и с улыбкой явно злобного удовлетворения, искренне надеюсь, что они будут продолжать скакать вперед в течение следующих двадцати миль. Однако такого счастливого завершения моих желаний не происходит. Через пару миль вверх по дороге я обнаружил, что они повстречались с персидским караваном и терпеливо ждут моего появления, узнав от персов, что я еще не проезжал мимо. Я испытываю смешанные чувства, с одной стороны острое разочарование от того, что они так быстро остановили погоню за мной, я другой стороны мне доставляет удовольствие наблюдать за персидскими верблюдами, которые балуют себя на пышных полянах сочных чертополохов. Алчность, с которой они нападают на огромную колючую растительность, и выражение удовлетворения, полного и своеобразного, которое характеризует верблюда, когда он жует гигантский стебель чертополоха, который торчит на пару футов от его рта, просто неописуемо.
С этого перевала я спускаюсь на равнину Арас, и вот, гигантская форма Арарата поднимается передо мной, казалось бы, на расстоянии нескольких миль; на самом деле он находится на расстоянии около двадцати миль, но между мной и его огромными пропорциями нет ничего, кроме равнины, расстояние обманчиво. Никаких человеческих мест обитания не видно, за исключением уже знакомых черных шатров племен курдов на севере, и когда я еду по дороге, меня охватывает чувство одиночества в обществе затмевающего и внушающего страх соседства. Кажется, что внимание к могучему увенчанному снегами монарху привлекается неотвратимо, как будто согласно неизбежному закону притяжения он притягивает к себе все меньшие тела, а всё, что его окружает кажется карликовым. Глядя с равнины Аракс, можно получить самое полное представление о 17 235 футах Арарата, поскольку гора поднимается непосредственно с равнины, а не от горной цепи основания, составляющего большую часть высоты, как это бывает с многими другими вершинами. В нескольких милях к востоку находится Маленький Арарат, независимая коническая вершина в 12 800 футов, без снега, но заметная и отличающаяся от окружающих гор. Его пропорции полностью уменьшены и омрачены близостью и громоздкостью его старшего брата. Равнина Арас усеяна лавой и не обрабатывается на протяжении многих миль. Мягкие, широкие стопы неисчислимых верблюдов веками полировали твердые отложении лавы на тропе, что делает езду такой же, как на равных английских дорогах, за исключением некоторых больших кусков лавы, на которые животные переступали веками и которые нередко блокировали узкую тропу и заставляли спешиться. Очевидно, Арарат был когда-то вулканом. Высокий пик, который теперь покрыт снегами даже в самую жаркую летнюю погоду, ранее извергал зловещее пламя, которое освещало окружающую страну, и изливало огненные потоки расплавленной лавы, которые создавали примыкающие холмы, и распространялись, как непреодолимое наводнение на равнине Арас.
Примыкающие к Арарату на западе представляют собой слоистые холмы, слои которых явно отличаются от персидской тропы и которые, если проследить их наклон, начинаются от самой вершины Арарата или около нее. Кажется, это указывает на то, что слои возникли в результате вулканических извержений горы.
Я сижу на глыбе лавы, делая набросок Арарата, когда появляется крестьянин с огромным грузом огурцов, которые он везет в курдский лагерь. Он довольно сильно боится оказаться в одиночестве на равнине Арас с таким неописуемым и опасным на вид предметом, как велосипедист в шлеме, и когда я останавливаю его вопросами, касающимися содержимого его груза, он бледнеет и почти обмирает от испуга. Он вытряхивает мешок в качестве мирного приношения у моих ног, не рискуя возражать, раз ему приказано сделать это. И, когда я освобождаю его от одного-единственного огурца и плачу ему больше, чем он получит за него от курдов, он совсем поражен и обескуражен от удивления. Он вновь продолжает свой путь, но едва ли понимает теперь, находится ли он в своем уме и его ли ноги его несут. Через час я прибываю в Кызыл Дизу, последнюю деревню на территории Турции, и официальную станцию значительной важности, где должны быть проверены паспорта, разрешения на караваны и т. д., у всех, кто проезжает в Персию или из нее. Офицер здесь обеспечивает меня угощением, и, хотя щедро разрешая населению приходить и наслаждаться необычайным зрелищем, наблюдая, как меня кормят, он предусмотрительно назначает человека с палкой, чтобы держать толпу на почтительном расстоянии.
Позднее во второй половине дня я поднялся по длинному склону, ведущему к вершине низкого горного хребта. Прибыв на вершину, я остановился минуту на границе между владениями султана и шаха, чтобы оглянуться назад и посмотреть на свой путь коротким ретроспективным взглядом. Циклометр, прикрепленный к велосипеду в Константинополе, теперь показывает цифру очень близкую к тысячи миль. В целом, это была трудная тысяча миль, но те, кто на предыдущих страницах следил за моими странными и разнообразными впечатлениями путешествия, согласятся со мной, если я скажу, что мой путь оказался интереснее, чем труднее, в конце концов. Мне не нужно здесь выражать какие-либо бессмысленные мнения о разных людях, с которыми мне довелось встретиться. Достаточно того, что мои наблюдения относительно них были записаны, так как я погружался в это общество и их характеры изо дня в день. Почти без исключения они относились ко мне лучше, чем думали сами. Вполне естественно, что некоторые были лучше, чем другие. Затем, прощаясь с землей Полумесяца и домом невыразимого османли, я еду по пологому склону в окруженную горами область возделанных полей, где персидские крестьяне заняты сбором урожая. Странное видение, наблюдаемое при спуске с вершины границы, привлекает моё внимание. Я слышу, как они перекрикиваются друг с другом, и вижу, как всадники дико скачут со всех сторон.
Преобразование, вызванное пересечением горного хребта, является новым и полным. Феска, столь вездесущая во всех османских владениях, исчезла, как по волшебству. Персы лучшего класса носят высокие черные шляпы без краев из каракуля; некоторые из крестьян носят непривлекательную, плотно прилегающую тюбетейку из плотного серого войлока, которая забавно
