выглядит как чаша, приложенная к макушке головы, другие носят огромный шерстяной головной убор, как румыны; последний придает им свирепый, похожий на воинственный вид, что для кроткого персидского ryot (земледелец) далеко от истины.
Национальная одежда - это своеобразный сюртук, собранный на талии, с юбкой достаточной полноты, доходящей почти до колен. Среди более состоятельного класса материал этой одежды обычно представляет собой ткань сплошного темного цвета, а среди ryot или крестьян - ситцевую ткань или любую дешевую ткань, которая им доступна. Свободные панталоны европейского образца, а иногда и высокие сапоги с отворотами, со смехотворно широким верхом, характеризуют нижнюю одежду лучшего классы. Земледельцы летом ходят в основном с голыми ногами или носит свободную, похожую на тапочки обувь. Подошвы ботинок и туфель часто заострены и направлены вверх и внутрь, как в Англии много веков назад.
Наступает темнота, когда я, пройдя несколько миль по изменяющейся дороге, начинаю следовать по извилистой тропе вниз в долину притока Араса к Оваджику, где находится Паша Хан, к которому у меня есть письмо. Полумесяц луны изливает на землю серебристый блеск, который оказывает смягчающее влияние на очертания гор, очерченных у изогнутого горизонта, то тут, то там начинают мерцать звезды. Это один из тех прекрасных, спокойных осенних вечеров, когда вся природа кажется умиротворенной в мирных снах, когда звезды, кажется, сначала осторожно выглядывают из непроходимых глубин своего укрытия, а затем начинают благожелательно и одобрительно моргать над миром, и когда луна выглядит так, словно прекрасная Луна специально приукрасила себя, чтобы расцветить сцену, которая без ее великолепного присутствия была бы неполной. Таков мой первый осенний вечер под безоблачным небом Персии.
Вскоре деревня Оваджик достигнута, и несколько крестьян ведут меня к резиденции Паша Хана. Слуга, который представляет мое рекомендательное письмо, наполняет неискушенный ум своего господина удивлением относительно того, что крестьяне рассказали ему о велосипеде. Паша Хан появляется, даже не потрудившись открыть конверт. Он туповатый, не интеллектуально выглядящий персонаж, и без каких-либо предварительных действия он говорит: «Bin bacalem», диктаторским тоном. «Bacalem yole lazim, bacalem saba», - отвечаю я, потому что сегодня слишком темно, чтобы кататься по незнакомой дороге. «Bin bacalem», - повторяет Паша Хан, еще более диктаторским тоном, чем прежде, приказывая слуге принести сальную свечу, чтобы у меня не было никаких оправданий.
Кажется, что я полностью обескуражен. Настолько, что я не склонен очень благожелательно или терпеливо относиться к навязчивой назойливости двух молодых людей, которые, как впоследствии я обнаружил, являются сыновьями Паша Хана, которые, кажется, почти склонны отнять велосипед из моих рук целиком, чтобы исследовать его, в их чрезмерном нетерпении и чрезмерной любознательности. Один из них, считая циклометр часовым механизмом, опускает ухо, чтобы послушать, как он тикает, а затем настойчиво разбирает его, угрожая неминуемой опасности. После того, как я несколько раз сказал ему не трогать это и получил в ответ властные жесты, я намеренно оттолкнул его в ирригационную канаву. Проблеск разума появляется на выражении лица Паши Хана, когда он видит, как его наследник валяется на спине в грязи и воде, и он начинает восторженно смеяться. Расстроенный молодой человек ничем не выдает обиду, когда выкарабкивается из канавы, а другой сынок невольно отступает, словно боясь, что настанет и его очередь.
Слуга теперь прибывает с зажженной свечой, и Паша Хан ведет путь в свой сад, где идет широкая вымощенная кирпичами прогулочная тропа. Дом занимает одну сторону сада, остальные три стороны обнесены высокой глиняной стеной. Я проехал несколько раз по мощеной кирпичом дорожке и пообещал утрам устроить более продолжительный показ.
Я естественно ожидаю, что меня заберут в дом, вместо чего Паш Хан приказывает людям показать мне путь к караван-сараю. Прибыв в караван-сарай и обнаружив себя таким образом неожиданно оставленным на свои собственные ресурсы, я спрашиваю некоторых присутствующих, где я могу получить ekmek/ Некоторые из них хотят знать, сколько лир я дам за это. Когда оказывается, что лира составляет почти пять долларов, из этого понимают что происходит нечто недобросовестное, возможно это игра персидского коммерческого разума.
В то время как я обсуждаю этот вопрос, в дверях появляется фигура, к которой люди с уважением саламаются и уступают дорогу. Это великий Паша Хан. Он наконец-то снизошел до того, чтобы открыть мое рекомендательное письмо, и, просмотрев его и выяснив, от кого оно было, и все обо мне, теперь он подходит и на минутку самым дружелюбным образом присаживается рядом со мной, словно пытаясь убрать все неблагоприятное впечатление, которое могли произойти из-за его негостеприимных действий и отправки меня сюда. Затем предлагает мне сопровождать его обратно в его дом. Позволив ему вкусить достаточное количество черствого пирога в форме уговоров, чтобы искупить его прежнюю невежливость, я великодушно соглашаюсь на его предложение и сопровождаю его обратно.
Сразу же подают чай, теперь очень дружелюбный Паша Хан собственноручно подкладывает мне в стакан лишние кусочки сахара и размешивает их. Хлеб и сыр приносят с чаем, и под ошибочным впечатлением, что это составляет персидский ужин, я ем достаточно, чтобы утолить голод. При этом свободно вкушая хлеб и сыр, я не премину заметить, что остальные едят очень немного, и что они кажутся довольно удивленными, потому что я не следую их примеру. Однако, будучи в основном заинтересованными в удовлетворении моего аппетита, их молчаливые наблюдения не производят никакого эффекта, кроме как еще больше вводит в заблуждение мое понимание персидского характера.
Секрет всего этого вскоре раскрывается в виде обильного блюда из пикантного куриного пиллау, внесенного сразу после этого. И в то время как Паша Хан и его два сына продолжают отдавать должное этому весьма вкусному блюду, я должен довольствоваться тем, что грызу кусок курицы и размышляю над непростительной и нелепой ошибкой удовлетворения моего голода сухим хлебом и сыром. Таким образом, каждый платит штраф за то, что не знаком с внутренними обычаями страны при первом с ней знакомстве.
Кажется, что нет никакого существенного различия между социальным положением женщин здесь и в Турции. Они едят отдельно и занимают совершенно отдельные апартаменты, которые недоступны для посещения членами противоположного пола, кроме своих мужей. Паша-хан из Оваджика, однако, кажется добрым, снисходительным мужем и отцом, просящим меня на следующее утро проехать вверх и вниз по вымощенной кирпичом дорожке для блага его жен и дочерей. Персидские женщины, очевидно, не так уж старательно скрывают свои черты в уединении своих собственных стен, и я мельком увидел некоторые очень красивые лица. Овальные лица с большими мечтательными черными глазами и теплым румянцем
