небольшом столике закуски и кофе. Возвращается и уходит. Снова возвращается, напрягаясь и краснея под смущающими пристальными взглядами.
– Когда первая пятерка потеряет память, не впускайте к ним остальных, – наклонившись, говорит Ник лаборанту. – Лучше вообще изолируйте на время. И передай доктору Хейзу, что я пойду в последней.
Тот кивает и поспешно уматывает. Наверняка ему неуютно находиться в компании, где самый мелкий из ребят выше его почти на голову и шире в плечах минимум вдвое.
Шон провожает парнишку взглядом до самой двери. Ник встает рядом, не без удивления посмотрев на друга.
– Какого черта я им это говорю? – произносит он, снимает с цепочки на шее кольцо, и надевает на палец.
Это оно – то самое. Я инстинктивно дотрагиваюсь до собственного безымянного пыльца, только там пусто.
Ник же продолжает:
– Все равно через пару часов они имени-то своего не вспомнят, не то что наставлений не переубивать друг друга, напугавшись до смерти.
Шон пожимает плечами и снова утыкается взглядом в сцепленные на коленях руки. Действительно, вопрос риторический.
– Вот это сервис, – сняв кофе и посыпанный сахарной пудрой пончик прямо с подноса, Арт пристраивается рядом, опираясь ногой о стену. Подмигивает уходящей официантке.
– Как тебе кусок в горло лезет? – удивляется Рид.
Арт многозначительно смотрит на него. Его широкий рот вымазан в сахаре. Он ничего не отвечает, лишь помахивает откусанным пончиком перед лицом у друга. Тот закатывает глаза.
Ник не обращает на них внимания, а неотрывно и безучастно смотрит в огромное, от пола до потолка окно.
– Лейтенант, вас Максфилд вызывает.
Ник оглядывается на парней, минуту медлит, потом кивает друзьям и уверенно шагает к выходу.
– Ник, – окликает его Шон. – Кольцо.
– Черт, – Ник снимает тонкий обруч и, подмигнув, перебрасывает его другу. – Пусть пока побудет у тебя. – Он оборачивается и бросает напоследок: – Через пять минут буду.
Я включаю перемотку, постукивая ногтем по столешнице. Но проходит пятнадцать минут, полчаса, а Ника все нет, зато я вижу себя.
Меня ведут… Хотя, нет, скорее тащат, потому что я вырываюсь, как дикий зверь, отбиваясь от чужих рук и цепляясь за все, до чего могу дотянуться. По щекам текут слезы, но никто не обращает внимания. Толчком в спину я влетаю в кабинет отца, и дверь захлопывается. Как и моя надежда узнать, что было дальше. Потому что камер там нет.
Я перематываю еще немного. Смотрю на мониторы над головой, снова спускаюсь вниз.
Вдруг тишину нарушает грохот, будто кто-то запустил в соседней комнате фейерверк. Пульс ускоряется, стучит в голове. Слишком много времени я уже потеряла.
И тут на одном из экранов мелькает отец. Он делает шаг назад, открывая обзор, и в комнате появляется доктор, наполовину скрытый плечами охранников. Они расступаются перед широкими шагами полковника, и теперь я вижу, куда он направляется. У дальней стены установлены пять кушеток в вертикальном положении, к одной из которой привязан Ник. Его руки и ноги зафиксированы кожаными ремнями.
– Ублюдок, – шипит он отцу в лицо. – Только тронь ее!
Тот оскорбленно хмурится.
Я встаю на цыпочки, чтобы получше видеть детали, но изображение мелкое, кабинет огромный и все такое светлое, что стены вдалеке сливаются в сплошное белое полотно.
– Я столько вложил в тебя, щенок, а ты позволил себе посягнуть на мою семью, когда я твою спас. Я вырастил вас с Джессом, как отец. Научил всему. А что ты сделал?
Несколько секунд они неотрывно смотрят друг на друга. От висящей между ними тишины хочется взвыть, исполосовать ее на кусочки, только чтобы молчание это прекратилось.
– Что в тебе такого особенного, Ник? – шепчет отец. – Ты с самого детства только и занимаешься тем, что доставляешь проблемы. Ведешь себя, как отморозок, игнорируешь правила, отказываешь от всего, за что другие готовы глотки рвать, отталкиваешь всех вокруг, а люди все равно к тебе тянутся. – Каждое новое слово он произносит все громче, распаляясь. – Я могу понять Джесса, он твой брат. С Кавано и Ридом все тоже предельно ясно. Даже Виола повела себя предсказуемо. Ожидать здравых поступков от глупой девчонки не стоило, но Тайлер…
– Не смей говорить о нем, – чеканит Ник.
– Почему? – невозмутимо спрашивает отец и, клянусь, он улыбается. – Потому что про друзей нельзя иначе? А про лучших из них тем более?
Ник молча сжимает кулаки, и кажется, что руки его трясутся, но не от волнения, а от злости. В голове стучит лишь одна мысль: если он вырвется, то убьет любого.
– Ты не заслуживал его дружбы. Также, как и не заслуживаешь Виолу, – произносит сквозь зубы отец.
И на этот раз Ник молчит. Он согласен.
Я касаюсь монитора пальцами, готовая упасть на колени и умолять его не слушать, потому что знаю правду.
– Это не вам решать. И уж точно не мне.
– Ты считаешь? – удивленно произносит отец. – Обнулите последние полгода Виолы, – командует он. – Я заберу ее через час и помещу в госпиталь. Предупредите персонал заранее, что потеря памяти – результат несчастного случая.
– Сэр, но сейчас все оборудование настроено на Эхо, – возражает доктор. – У нас больше двух десятков парней, которые прямо сейчас ожидают загрузки. Лаборатория и так рассчитана лишь на пятерых за раз. Перенастройка займет не меньше суток.
– Тогда загрузите ее с вместе с мистером Лавантом, – обрывает его отец. – Тонуть, так вместе. Ника потом заприте до моего возвращения. Все дневники приказываю изъять. Он не заслуживает собственного прошлого. – Глаза Ника в ужасе расширяются. – Может, тогда ты научишься вести себя как подобает солдату.
С неприкрытым отвращением, будто схватил что-то мерзкое, отец наклоняется и достает из сапога Ника нож.
– Семье уже отправлено официальное письмо о твоей гибели, – говорит он, покидая комнату. – Не беспокойся, ты погиб как герой. Честь своих солдат для меня превыше личных обид.
Стеклянная дверь с шипением закрывается, выпуская отца и доктора наружу и оставляя Ника один на один со сказанным.
– Я не буду брать на себя ответственность, – предупреждает доктор. Мужчины сцепляются взглядами, и даже сквозь экран можно ощутить, как атмосфера накаляется. – Мы не разу не подключали к Эхо неподготовленных людей. Да и дело даже не в том. Как отца я понимаю вас, но… Фрэнк, она ведь
