class="p1">Слишком тихо.
Но это хорошо. Так ведь и должно быть.
Но не успевает в голове промелькнуть последняя фраза, как кто-то прижимает руку к моему рту и грубо толкает в стену. Окружающие предметы расплываются. Последнее, что я замечаю – силуэт мужчины, горящие огнём глаза и дикую улыбку, напоминающую оскал. Я пытаюсь закричать, но стремительно проваливаюсь куда-то.
В место, где тепло.
И солнечно.
Туда, где я не забыла надеть пальто.
Приятная нега растекается по коже. А потом мир опрокидывается.
Я медленно открываю глаза и понимаю, что никакого тепла и солнца тут нет. Кое-как свожу в фокус окружающие предметы.
Вокруг серые бетонные стены. А ещё много света, режущего глаза.
Я пытаюсь пошевелиться, но руки стянуты за спиной. Пол плывет. Последствия транквилизатора дают о себе знать тошнотой и вялостью в ногах.
Первым накатывает осознание, что я попалась. Подвела парней, ведь они ни за что меня не оставят.
Следом приходит страх. За себя, за них, леденящий ужас.
А потом время на секунду замирает, и я будто слетаю с обрыва на огромной скорости. Потому что чувствую его присутствие раньше, чем поднимаю голову. Уже заранее зная, куда смотреть.
Через толстое стекло в соседней комнате точно в такой же позе сидит Ник.
От одного взгляда на палитру красно-фиолетовых гематом на его лице сжимается желудок. Я не могу отлепить взгляд от его заострившихся плеч и коленей, впалых щек и падающей на лицо челки, еще сильнее подчеркивающей худобу. Он поднимает голову, глядя прямо на меня, но не замечает. Даже яростный блеск в его глазах, который невозможно вытравить ни одним известным мне способом, не производит обычного колкого эффекта. Ник устал. И это видно.
Я до боли закусываю щеку, чтобы не дать шанса слезам. За спиной кто-то громко восклицает: – Ну наконец-то бродячая дочь вернулась домой!
Я резко поворачиваю голову, тут же морщась от боли в шее и головокружения.
Волосы цвета беззвездной ночи. Синие глаза с низкими бровями, слегка нахмуренными, будто заранее не одобряют всего, что я могла бы сказать или сделать. И этот командный тон.
Колкий взгляд отца тут же проникает в подсознание, принимаясь ворошить архивы памяти, вытряхивая воспоминания наружу: его рука, крепко сжимает мой локоть; пощечина; сворачивающийся ужом страх от одного лишь увиденного на экране телефона слова "отец".
Его присутствие, как и прежде, заставляет цепенеть, но я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Я больше не та, что была раньше, поэтому отвечаю:
– А тебе не все равно?
– Меня во многом можно обвинить, но только не в равнодушии, – отвечает полковник. – Особенно по отношению к тебе. Как видишь, даже твой друг здесь. Я старался. Надеюсь, ты рада его видеть?
Я игнорирую вопрос, заранее зная, что он риторический. Почувствовав тошноту, хочу вскочить со своего места, сорваться и бежать, но не могу даже рукой пошевелить, потому как она накрепко привязана к стулу. Охранник у меня за спиной предупредительно откашливается.
Отец встает передо мной и заглядывает в глаза.
– Скажи мне, Виола Максфилд, разве оно того стоило? – Он разговаривает со мной, как с маленьким ребенком. Мягко, но в то же время отчитывая. Хочется спрятаться, потому что неизвестно откуда взявшаяся вина вдруг отзывается глухим стыдом. Я снова подвела его, а это самое страшное – не оправдать отцовского доверия. – Ты в очередной раз совершила ошибку, – укоряет отец, и в груди вдруг что-то оживает, что-то спрятанное под самыми тяжёлыми могильными плитами, внезапно воскресшее после этих слов. Память услужливо возвращает прошлое. Возвращает холодный взгляд и острые, жгущие изнутри упреки: «только я знаю, что для тебя лучше», «прекрати заниматься ерундой», «не трать моё время, Виола, оно стоит дороже, чем ты можешь себе позволить», и я думаю, какой же была наивной. Теперь я точно знаю, что такое настоящий страх.
Страшно – понимать, что иллюзии, которые ты так долго строил, окружая ими себя, словно воздушным замком, в миг рушатся, опадая под ноги разбитым доверием. Что твоя жизнь – не более, чем возврат долга.
Страшно – знать, что твой собственный отец использовал тебя, обманул и предал. И готов сделать это снова.
Страшно – глядеть в глаза сидящего напротив. Того, кто, несмотря ни на какие удары, собирает себя по кусочкам, продолжая ухмыляться в лицо противнику.
Страшно – чувствовать, что это конец, и никакие слова тут уже не помогут.
Но, несмотря на ужас, я отвечаю уверенно:
– Теперь я вижу, что совершила только одну ошибку. Стоило сбежать раньше.
Отец качает головой, несколько секунд меня внимательно рассматривая.
– Дело в Нике? – спрашивает он. – Зря ты цепляешься за него, глупая. Ник уже не человек. Он – биологическое оружие. И пока ты считаешь, что между вами нет разницы, с каждым его улучшением вы отдаляетесь друг от друга все сильнее и сильнее.
Сейчас он с тобой, потому то ему этого хочется, но мальчишеская спесь остынет, и что ты будешь делать потом? Ведь если он уйдет, ты никогда его не догонишь.
Будь ты чуть внимательнее, то заметила бы, что Ник никогда не мерзнет, хотя ходит в тонкой куртке, даже когда за окном лежит снег. Обращала ли ты внимание, как быстро на нем заживают раны? А его моторные навыки, его скорость… Он же словно ангел смерти, от которого невозможно уйти. Крыльев разве что не хватает.
От того, как отец восхищается Ником, словно скульптор собственной работой, внутри все завязывается узлом.
– За превосходство, моя дорогая, надо платить. В него вложено такое количество денег и сил, что ему до конца жизни не выбраться из долгов.
На Ника обрушивается очередной удар. Я зажмуриваюсь и опускаю голову, издавая при этом слабый всхлип.
– Его болевой порог не имеет на сегодняшний день равных. В начале эксперимента мы даже подумать не могли, что сможем достичь таких результатов.
Я возвращаю взгляд обратно к стеклу в надежде, что это жуткое представление закончится, но снова отворачиваюсь. Не могу смотреть на то, как на лице Ника после еще одного удара расцветает очередной кровоподтек. Отец рассказывает о нем так, будто это не человек вовсе, а вещь, которую он хочет подороже продать.
– В нем не просто сила, Виола. В нем еще тонны рвущейся на свободу злобы. Поверь мне, именно так выигрываются самые славные бои. И наш еще не окончен. Этот парень – мой билет наверх.
– Поэтому ты решил держать его взаперти? Как и других своих
