теме.
Подошел доктор Фан, чтобы сменить последний пузырек с лекарством на сегодня, на сей раз противовоспалительным – прозрачным, как вода из-под крана. Запрокинув голову, Шан Сижуй с тревогой взглянул на пузырек и спросил:
– Женьшеневый отвар не принесли еще?
Вторая госпожа метнула на него взгляд и возмущенно ответила:
– Нет никакого отвара.
Шан Сижуй проговорил уныло:
– Вы его голодом хотите уморить.
Вторая госпожа судорожно вздохнула, грудь ее вздымалась и опускалась. Она гневно воззрилась на Шан Сижуя, словно хотела сказать ему что-то, но посчитала ниже своего достоинства вступать в спор. Доктор Фан, пытаясь прочесть по их лицам, что здесь происходит, разъяснил Шан Сижую:
– В таком состоянии господину Чэну нельзя пить суп: если жидкость попадет в дыхательные пути, это может вызвать воспаление легких.
Шан Сижуй не стал с ним спорить, а взял чашку, стоявшую у кровати, набрал полный рот воды и одним движением перелил ее в рот Чэн Фэнтаю. Одной рукой он приподнял его за шею сзади, а другой провел по горлу, и все своими глазами увидели, как глотка больного дернулась, он и в самом деле проглотил жидкость.
Вторая госпожа оцепенело глядела на происходящее, но уже в следующий миг лицо ее осветила радость, она приказала повару разжечь огонь и лично пошла варить суп из женьшеня и фиников. Хотя доктор Фан и соглашался с пользой жидкой пищи для больного, он никак не мог взять в толк, отчего семья и друзья так свято верят в спасительную силу женьшеневого отвара, а тут еще этот господин. Доктор Фан попал в семью Цао уже после того, как те переехали в Бэйпин, и лично с Шан Сижуем знаком не был. Юный, одетый в маньжурский короткий халат магуа, со старомодной вычурной манерой говорить, он сидел в позе лотоса на постели больного, разительно напоминая печального Будду.
Женьшеневый отвар был наконец готов, и вторая госпожа, остудив его, поставила миску у изголовья кровати. Шан Сижуй взял ее и испробованным ранее методом, глоток за глотком, принялся кормить Чэн Фэнтая. Дело шло не то чтобы гладко, Чэн Фэнтай не всегда мог сделать глоток, и половина миски оказалась в животе у Шан Сижуя, так что пришлось принести еще. Отвар приготовили из столетнего дикорастущего женьшеня, привезенного второй госпожой в качестве приданого, использовался он для улучшения кровообращения и обладал необычайной эффективностью. Однако такого кормления больного оказалось достаточно, чтобы лицо у Шан Сижуя раскраснелось, как у пьяного, а из носа опять пошла кровь, он со свистом вдохнул воздух, пытаясь остановить ее, а бэйлэ Ань поспешил протянуть ему носовой платок:
– Высморкайся! Как высморкаешься, станет легче!
От этого симптома можно было немедленно избавиться, если выпить фасолевой воды, но поскольку вторая госпожа испытывала к Шан Сижую неприязнь, она, не обращая на него внимания, спросила доктора Фана:
– Раз он может пить суп, может, не ставить больше капельниц? Их так много каждый день, что у него руки уже распухли…
Доктор Фан ответил:
– Для начала можно убрать две бутыли питательного раствора и понаблюдать.
Миновала полночь, доктор Фан оставил дежурную медсестру и ушел отдыхать. Ду Ци был без сна уже двое суток и ужасно утомился. Поразмыслив, он пришел к следующему выводу: раз семья Чэн сейчас нуждается в Шан Сижуе, чтобы тот кормил и поил их главу, скорее всего, конфликтов больше не будет. Они с бэйлэ Анем, двое взрослых мужчин, проводят время в чужих внутренних покоях, куда это вообще годится? Фань Лянь почувствовал, что Ду Ци колеблется, и сам предложил:
– Седьмой молодой господин, господин бэйлэ, идите-ка отдыхать. Дома у нас сейчас все вверх дном, боюсь, мы не сможем как следует о вас позаботиться, не смею вас более задерживать. От лица зятя прошу прощения!
Ду Ци вежливо поклонился в спину второй госпоже:
– Госпожа Чэн, сейчас дело первостепенной важности – здоровье второго господина, все остальное подождет, пока он очнется! Если прежде мы допустили какую-то грубость, вы уж будьте к нам снисходительны! Мы ведь тоже переживаем. Еще придем вас навестить.
Вторая госпожа не шелохнулась и ничего не ответила, будто выражая молчаливое согласие. Ду Ци посмотрел на Шан Сижуя – тому было все равно, кто приходит, а кто уходит, он не отрывал взора от Чэн Фэнтая. Ду Ци тихонько вздохнул и увел и бэйлэ Аня. Проводив гостей, Фань Лянь вместе с женой также откланялся.
В комнате сразу стало тихо. Вторая госпожа, оставшаяся у постели мужа в компании бесконечной ночи и одинокой лампы, долго-долго сидела безучастно. Только она взглянет на мужа, и слезы сами собой катятся из глаз. Супруг еще не испустил последний вздох, а она уже чувствовала себя вдовой, а как вспоминала о детях, за которых была в ответе, будущее и вовсе казалось ей совершенно беспросветным!
Словно прочитав ее мысли, Шан Сижуй опустил взгляд и проговорил печально:
– Вы не страдайте так, если он не выживет, я сперва отомщу за него, а потом позабочусь о вас с детьми.
Сейчас Шан Сижуй выглядел как самый обычный молодой человек, и сказанные им слова невольно вызывали подозрение, будто он желает воспользоваться чужой бедой! Посторонних в комнате не было, и вторая госпожа могла не держаться приличий, понизив голос, она сказала:
– Не думай о себе слишком много, раз покамест тебя здесь оставили.
Шан Сижуй не стал с ней пререкаться.
Той ночью эти двое не обменялись ни словом, а когда рассвело, пришел Фань Лянь, и вторая госпожа пошла отдыхать. Выходя за дверь, она с тревогой в голосе дала наставление Фань Ляню:
– Присмотри за ним! – указывая, разумеется, на Шан Сижуя.
Тот по-прежнему сидел в позе лотоса, и невнимательный зритель мог принять его за почившего буддийского монаха. Фань Лянь позвал Шан Сижуя завтракать, и аппетит у того оказался отменный, вместо жидкой каши он захотел маньтоу. Еду в богатых семьях готовили маленькими порциями, чтобы та выглядела приятно глазу, и за раз он съел больше десяти штучек. Опасаясь, как бы у Шан Сижуя не случилось несварения, Фань Лянь предложил ему встать с кровати и пройтись немного, чтобы размяться, но Шан Сижуй замотал головой, он и вправду боялся, что стоит ему встать с постели, как сидящие в засаде стражники мигом его схватят. В усадьбе семьи Чэн его били за каждое неверное движение, вот у него и развилась болезненная подозрительность.
Чэн Мэйсинь проспала до одиннадцати, а когда поднялась и увидела, что вторая госпожа позволила Шан Сижую остаться, мигом отправилась к ней возводить напраслину:
– Невестка, да у
