Неужели «хэ-хок»?
Клод Бурдеро расцвел улыбкой.
– Да, тот самый клич. Я хотел собрать ребят для одного небольшого дельца. Услышал ответ и поспешил туда. А вы знаете, что нас вообще-то не так уж мало. Группы вроде нашей существуют повсюду, где есть леса и горы[480]…
Его рассказ прервал телефонный звонок. Водре-Шомар поднял трубку и передал ее Альдо.
– Держите. Гостиница «Савой».
Разговор был коротким. Альдо выслушал ответ, коротко поблагодарил и положил трубку. Вид у него был расстроенный.
– Улетел в Копенгаген. Еще немного, и он окажется на Северном полюсе. Какого черта ему там понадобилось?! – прошипел он, удерживаясь изо всех сил, чтобы не сломать или не разбить что-нибудь, что попадется под руку.
– Не делай трагедии из пустяков, – мягко одернул друга Адальбер. – Я отвезу тебя в Лозанну во второй половине дня, и ты сядешь там на поезд до Венеции.
– У нас есть расписание поездов по Европе, – добавил Лотарь. – Так что вам остается только позвонить домой.
– Спасибо. Лучше я отправлю телеграмму. Доберусь до почты и успокоюсь.
– Я поеду с тобой. В таком состоянии ты отправишь мою машину в пропасть. И повторяю тебе: после обеда я отвезу тебя в Лозанну.
На втором этаже госпожа де Соммьер и ее верный «оруженосец» сидели за завтраком, пытаясь вернуться к привычному укладу жизни, который нарушился не так уж давно, но восстанавливался с трудом. На улице Альфреда де Виньи царил давно установившийся порядок: Мари-Анжелин возвращалась после шестичасовой мессы и делилась с маркизой новостями квартала Монсо, собрав их среди самых наблюдательных или самых болтливых кумушек-прихожанок церкви Святого Августина. Евгения Генон, кухарка принцессы Дамиани, возглавляла это информационное бюро, основательницей которого была сама дю План-Крепен. По дороге она захватывала с собой наверх и свежий номер «Фигаро», который за это время успевал принести почтальон.
Разумеется, подобный ритуал не мог совершиться в доме Водре-Шомаров. Но маркиза, понимая, что привычный образ жизни пойдет на пользу беглянке, попросила, чтобы поднос с завтраком для Мари-Анжелин принесли к ней в комнату, тем более что та уже могла передвигаться, опираясь на трость. Маркиза хотела, чтобы все шло как всегда, пусть и в непривычных декорациях.
Сидя на постели в батистовом чепце с кружевами и бантом под цвет пеньюара, облегавшего ее по-прежнему стройный стан, госпожа де Соммьер молча наблюдала, как беглянка мажет маслом душистый деревенский хлеб, чуть подсушенный в печке, причем делает это с таким достоинством и спокойствием, словно ничего и не произошло. Когда перед старой дамой были поставлены тартинки и она отпила глоток кофе, который оказался слишком горячим, она прервала молчание.
– Что, если, План-Крепен, мы поговорим немного, как говорили обычно у нас дома?
– У нас дома?
– Да. Или что-то нам мешает? Другая обстановка? Вы не вернулись из церкви Святого Августина, воодушевленная, с душой, обновленной молитвой? Вы отсутствовали на мессе и поэтому позволили себе сказать неправду.
Последнее слово, казалось, пробило бронь механического безразличия, в котором пребывала вернувшаяся в семью Мари-Анжелин.
– Я? Неправду? С какой стати?
– Ну-ну, не стоит оправдываться. Мне кажется, ваше поведение более чем естественным. Вы находились в чуждой вам среде и вернулись тоже в чужое место, вы были смущены, вы замкнулись. Но теперь мы с вами одни, и я уверена, вам станет легче, если вы выскажете все, что у вас на душе.
– Все? Что вы хотите этим сказать?
– То, о чем вы сами прекрасно знаете. Что заставило вас покинуть дом, не сказав никому ни слова. Даже мне.
– Я полагала, вы все и так понимаете. Я получила письмо от… одного человека…
– Который стал дорог вашему сердцу. Дорог до такой степени, что вам и в голову не пришло задуматься, а не поддельное ли это письмо.
План-Крепен готова была уже откусить кусочек от тартинки, но отложила ее и потупилась.
– Наверное, потому что оно меня бесконечно обрадовало… Я бы не вынесла, если бы его подлинность подвергли сомнению!
– Я неплохо в себе разбираюсь, Мари-Анжелин, и знаю, что меня в семье считают несгибаемой старухой, и в общем-то не ошибаются. Но и я была когда-то молодой и еще не совсем забыла свою молодость, я могу понять ваши чувства.
– Нет, вам меня понять невозможно!
– Да почему же, господи, боже мой?!
– Потому что вы всегда были…
– Перестаньте именовать меня по-королевски! Хотя бы сегодня! Мы с вами обыкновенные женщины, и одна из нас нуждается в помощи, но гордость не позволяет ее принять. Сядьте рядышком и ответьте на мой вопрос. Почему?
– Потому что вы всегда были красавицей, а я дурнушкой. Разве непонятно?
– Глупости! Красотой нас наделяет тот, кто смотрит. Признаю, что иной раз она приносит пользу, но это всего лишь сочетание линий и красок. Если под живописным холстом нет сердца, ума, обаяния – она не подействует. Хотите пример из истории? Жена Талейрана была хороша, как ангел, глупа, как пробка, и ни разу не возбудила к себе страсти, зато ее современница, госпожа де Сталь, была откровенно уродлива, но остроумна и полна талантами, и возлюбленных ее просто не счесть.
– Да, я знаю, но…
– Но возвращаясь к вам, напомню, что неподалеку отсюда, в Цюрихе, живет замечательный человек, исполненный обаяния, хоть и не красавец, который ни о чем другом не мечтает, как только сделать вас своей женой. Я говорю о профессоре Зендере.
– Вы так думаете?
– Руку готова отдать на отсечение! Если ему придется выбирать между вами и Джокондой, он не колеблясь выберет вас. И я, впрочем, тоже. Мне никогда не нравилась ее коварная улыбочка. Однако мы отдалились от темы. Я просто хотела сказать, что если бы вы вместо того, чтобы сесть на поезд до Безансона, обчистив бумажник Альдо, пришли с письмом ко мне, все было бы совсем иначе.
– Нисколько не сомневаюсь. Вы вызвали бы Ланглуа и натравили бы его на несчастного!
– Доброе утро! Идем по второму кругу?! План-Крепен, куда подевался ваш острый ум? На вокзале в Безансоне вам в помощь были бы предоставлены профессионалы.
– А принц бы умер!
– Принц? Какой принц? Вы имеете в виду Гуго?
– Да, так я называю его про себя, – прошептала Мари-Анжелин, краснея. – И ничего не могу с собой поделать, это сильнее меня.
«И не можешь не верить, что он полюбил тебя, – со вздохом подумала госпожа де Соммьер, – тогда как он сделал все, чтобы никогда тебя больше не видеть! Ох уж эта любовь! Когда мы любим, мы теряем разум».
А вслух она спросила:
– Во время вашего заключения вы, наверно, получали еще письма?
