Квинт Фарсал взял с собой пятерых солдат и отправился с ними в самую густую чащу — выискивать обидчика, чтобы убить его и без помех вернуться к строительству дороги.
И пока он крался по лесу, Британия, как сито, просеивала римлян, и через несколько дней они были уже не часть легиона, а шестеро совершенно отдельных людей. Квинт Фарсал ощутил это как одиночество и поначалу страшно перепугался. Мыслями он изо всех сил тянулся к великому Риму, которому принадлежал, но больше не находил отклика. Он понял, что порвал и с Пенатами, и с Ларами. Произошло это ненамеренно, однако боги не слушают оправданий. Квинта Фарсала для них больше нет.
И вот на седьмой или восьмой день они нашли следы и вскоре вышли к лагерю своих врагов. Тех было человек десять, они жарили над костром оленя и галдели на своем хриплом языке, похожим на смех и на кашель. Квинт Фарсал хотел было призвать Марса, но позабыл имя любимого бога. Тогда он просто завопил нечеловеческим голосом и набросился на дикарей, а остальные пятеро легионеров сделали то же самое, и началась свалка.
В пылу схватки Квинт Фарсал все же заметил, что один из врагов убегает, и погнался за ним. Ветки били его по лицу, палки хватали его за ноги, он бросил щит и сорвал с головы шлем и больше не знал, где находятся его товарищи. Убегавший все время виден был впереди — юркая тень в одежде из выделанной кожи оленя, ноги в мягких сапогах и длинные черные волосы.
На поляне под большим деревом Квинт Фарсал настиг своего недруга. Дерево было клыкастое: в него врезали дюжину кабаньих челюстей. А с веток свисали плетеные клетки, в которых горой лежали кости и куски римских доспехов.
Квинт Фарсал набросился на дикаря, а тот со смехом побежал вокруг дерева. И тут Квинт Фарсал увидел его лицо и понял, что перед ним женщина, но очень странная — таких не встречал он ни в Риме, ни в Британии: с родинкой на левой ноздре, совершенно без бровей и с темно-красными густыми ресницами. Один глаз у нее был больше другого, а мелкие зубы росли редко, с промежутками. Несмотря на все эти недостатки, она показалась ему очень красивой, и он, тяжело дыша, опустил меч.
Она сказала на своем странном языке:
— Теперь ты совсем пропал, Квинт Фарсал.
Он понял каждое слово и испугался. Сейчас ему все равно было, что он потерялся, что он больше не часть Рима и забыл имена своих богов. Чуждая речь не была ему больше чужой, и вот это-то по-настоящему испугало римлянина, потому что означало: для него из дикого леса больше нет пути назад.
— Я пропал, — повторил он, сам не зная, на каком языке.
Женщина погладила его по щеке и исчезла, а Квинт Фарсал остался сидеть под мертвым деревом. Вдруг его охватила злоба. Он обхватил ствол обеими руками и начал трясти. Кабаньи челюсти кусали его, дерево дрожало и скрежетало, но вот шевельнулась его крона, и из клеток посыпались монеты, фалеры и куски от римских доспехов, а заодно и кости, и палки, и ветки, и листья, и орешки из беличьих запасов. Все это падало Квинту Фарсалу на голову и сводило его с ума.
Он бросился бежать и мчался не разбирая дороги в смутной надежде, что выберется к стоянке дикарей и, быть может, найдет кого-нибудь из своих людей. Но никого не было, сколько он ни плутал по лесу, сколько ни звал, сколько ни всматривался.
Наконец он выбрался на берег озера и упал возле воды. Волны лизали его лицо и руки и постепенно остужали их. Квинт Фарсал заснул и сквозь сон смутно понимал, что его куда-то тащат, что вокруг смеются и переговариваются, что ему подают еду и питье, закутывают в мягкие покрывала, щекочут его бритый римский подбородок мехами, наполняют его слух резким звоном струн. И Квинт Фарсал, который не терпел никакой музыки, кроме гнусавого вопля медной римской трубы, отдался на волю незнакомой мелодии и против воли начал любить ее.
Он раскрыл глаза и увидел, что сидит на столом среди незнакомых мужчин и женщин. Над головой у него был низкий плоский потолок из темных бревен, под ногами — шкура, содранная с какого-то огромного зверя, в руке — широкий нож, а перед глазами — огромный кубок с густым пивом.
Он повернул голову и увидел девушку с совершенно красным лицом. Ее черты были правильными и тонкими, а кожа — цвета только что пролитой крови. Но Квинт Фарсал уже повидал немало всяких татуировок и потому не удивился.
— Кто ты? — спросил он у нее.
— Я Квинт Фарсал, — ответила она.
— Неправда! — горячо возразил он. — Это я Квинт Фарсал.
— Здесь каждый — Квинт Фарсал, — объяснила девушка. — Мы украли твое имя, римлянин. Ты больше не найдешь себя.
Сперва он счел, что это — худшее, что могло бы с ним случиться, но потом привык и даже находил в этом удовольствие. Потому что теперь он превратился в часть Квинта Фарсала, как раньше был частью великого Рима. Он ел и спал, и слушал музыку, и разговаривал с женщинами, и фехтовал с мужчинами. Но никогда не встречал больше ту, которая заманила его к дереву с клыками и клетками, хотя скучал по ней гораздо больше, чем по своему дяде, легату Луцию Фарсалу.
Он не знал, как найти ее, потому что она не сказала ему своего имени. А в мире, где всех зовут Квинт Фарсал, непросто отыскать кого-то определенного.
Но вот однажды, когда он стрелял из лука по вышитым платкам, которые бросала для него краснолицая девушка, кто-то подошел к нему сзади и коснулся плеча. От неожиданности Квинт Фарсал промахнулся и попал стрелой девушке в ногу. Она упала на пол, на шкуру, и притворилась мертвой, а красный цвет на миг отхлынул с ее лица и окрасил мех мертвого зверя. Но потом все вернулось на свои места.
Квинт Фарсал обернулся и увидел долгожданного старого врага: бородавка на левой ноздре, темно-рыжие ресницы и глаза разного размера.
— Ты! — сказал он радостно и поднял лук с наложенной на тетиву стрелой.
Она схватила его за руку и засмеялась.
— Ты не Квинт Фарсал! — проговорил он удивленно и выронил стрелу. — Ты здесь единственная — не я.
— Я твой враг, если ты этого хочешь, — ответила она и поцеловала его в губы.
Когда Квинт Фарсал открыл глаза, он обнаружил, что лежит на берегу неведомого озера. Волны дотрагивались до его рук и отбегали, а вдали шелестела высокая трава. На волнах покачивался цветок, и Квинт Фарсал, рассматривая его, вдруг похолодел. Он помнил, что схватка с дикарями случилась поздней осенью, однако у цветка был совершенно летний вид.
Он с трудом поднялся. Ноги онемели и не желали слушаться. Лицо у него горело, обветренное и иссушенное долгим лежанием в песке.
К людскому поселению Квинт Фарсал выбрался к ночи. Ни хижины, ни возделанные поля ничем его не удивили; одежда у людей была такая же, как и прежде; все так же мычали коровы, и женщины в грубых платьях доили их в кожаные ведра. Местные жители смотрели на Квинта Фарсала во все глаза, и он понял, что они никогда раньше не видели римлянина. Он пытался втолковать им и то, и это: и про дороги, и про легион, и про женщину с красными ресницами, и про разбойников с татуировкой на теле, и про дядю своего Луция Фарсала, — словом, упомянул все, что когда-либо имело для него значение, и даже пропел как римская труба, подавая сигнал к наступлению; но они упорно его не понимали и в конце концов связали и бросили на деревенской площади, а рядом поставили человека с огромным копьем — сторожить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
