Читаем без скачивания Шёл четвёртый день войны - Филипп Станиславский

В строю осталось только одна "сотка" и два зенитных автомата, но корабль был готов отбивать атаки противника. Крейсер уже принял почти две с половиной тысячи тонн воды, крен все время увеличивался и ход его уменьшился до шести узлов. Вода продолжала прибывать, а ввести в действие водоотливные насосы не удавалось. Работал только один котел, обеспечивая два носовые турбины и работу корабельных водоотливных средств. Уровень воды, смешанной с мазутом, медленно повышался, угрожая пожаром. В затопленных помещениях вода образовывала огромные свободные поверхности, что грозило переворотом корабля. Чтобы максимально облегчить корабль, командир крейсера приказал сбросить боезапас носовых и кормовой башен, но бомбы новой волны самолетов поставили окончательную точку на судьбе крейсера. Когда крен достиг 25 градусов, командир отряда приказал покинуть корабль. Последним покинул крейсер командир корабля капитан второго ранга Басистый. На глазах всего экипажа крейсер лег на левый бок и скрылся под водой вместе с гафельним флагом, который командующим флота приказано было не спускать ...

***

Уже с самого начала что-то сломалось в, казалось, хорошо продуманной, сконструированной, отработанной на штабных играх, на учебных штурмах береговых "вражеских" укреплений и наконец пущенной в ход машине десанта. Почти весь август готовилась к нему дивизия Глазкова со всеми приданными ей частями усиления. Не вызывал сомнения выбор времени - в полночь и места форсирования Керченского пролива - не в самом узком месте, а там, где от берега до берега было около двух десятков километров и где украинские националисты меньше ждали удара. Согласовали действия армии и флота, продумали детали авиационного прикрытия и артиллерийской поддержки. На итоговом совещании старших командиров присутствовали маршал и командующий фронта, с их участием на карте и на макетах еще раз разобрали ход грядущей операции, предусмотрели все возможные неожиданности. В успех верили все. И поэтому очень кстати оказалась организованная глазковым товарищеский ужин. Позаботились дивизионные интенданты, настоящий пир вышел - с шашлыком по-Карским, со свежими овощами и фруктами. Даже цветы и шампанское где-то раздобыл проныра-адъютант! Были речи, поздравления с началом боевых действий по освобождению Крыма, были тосты за товарища Сталина, за победу ...

Теперь Глазков стоял на мостике тральщика, рядом с командиром флотилии капитаном второго ранга Худяковым, пытался разглядеть что-то в темноте. В проливе гуляла волна и тральщик мотало, он все время зарывался носом в волны, вода, пенясь, смывала палубу, грохотала под рубкой и заливала мостик брызгами. И с каждой минутой этот слепой движение в неизвестность становился все невыносимее. Вот уже вторые сутки Глазков не мог избавиться от ощущения - все, что происходит вокруг, неподвластное его воле, ума, энергии. В ночь с пятого на шестое сентября стало очевидным, что шторм в проливе не даст высадить десант и его перенесли на сутки. Поэтому нежданное переноса график загрузки рот, батальонов, полков, техники полетел к чертям и виноватых не находилось. Синоптики все валили на "небесную канцелярию", моряки - на синоптиков, обещали, мол, тихую погоду, а в проливе качка и невозможно вовремя подать плоскодонные суда. Дивизия грузилась спешке, в суматохе и неразберихе, в путанице взводов, рот - по поступлению судов и плавсредств. И не в ноль-ноль шестого сентября, а лишь в четвертом часу ночи седьмого, на второй день войны, когда ни о какой внезапности десанта речь уже не шла, отвалили от пирсов первый мотоботы ...

В душе командира дивизии угасала уверенность в успешном форсировании пролива, угасала, тратясь на борьбу с сомнениями, предчувствием неотвратимой беды, накопленная в передштурмови недели и дни драгоценная вера в успех операции. О каком наступательный порыв можно говорить, если ...

Отпрыгнула темнота, тугой пучок света, как от электросварки, ослепил всех, кто был на мостике, надвигался сбоку, превратившись в белое, разрубающий ночь, лезвие огромного меча. Рукоять держал кто далеко на берегу, острие, медленно перемещаясь, то бесшумно ложилось на воду, то наталкивалось на гребень волны, пока не пронзила насквозь тральщик, который болтался посередине пролива.

... Вот она, эта беда! Хуже не позади, худшее впереди, оно только начинается. По проливу занишпорилы лучи прожекторов, десант обнаружено, и не вблизи вражеского берега, на полпути, расчет на внезапность провалился, если бы не разгильдяйство морячков, они бы давно были на месте, а теперь ...

Резануло светом по глазам и полковник закрылся ладонью. Луч прожектора выхватил из тьмы неподалеку тральщика по правому борту катер с белой цифрой "9" на борту. На этом катере шел командир шістсот семьдесят четвёртому полка майор Бодров. Его полк был лучшим в дивизии, он имел первый штурмовать крымский берег. На корме бронекатера жались друг к другу десантники, за рубкой был тесно от командиров штаба. Ослепительный луч прожектора держался на рубке "девятки" секунду, вторую, третью ... И тут катер резко подскочил на волнах, подброшенный мощным гейзером воды, огня и дыма ...

- На мину напоролись! - Высоким голосом воскликнул Худяков. За все время, пока стояли на мостике, ни он, ни Глазков не перекинулись и словом - Право на борт! Спасательные средства за борт!

Спасать, однако было никого. Там, где только что был бронекатер, вертелись в водовороте обломки дерева, какие-то ящики, бочки ... за полсотни метров нырял в волнах понтон с двумя 76-миллиметровыми полковыми пушками. Этот понтон катер тянул за собой на буксире, теперь его сносило течением и волнами все дальше и дальше ...

Освещенный прожекторами, ракетами, десант барахтался в проливе, разбросанный на всю ее ширь, захлебывались в волнах тральщики, баржи, мотоботы, баркасы, понтоны на буксире катеров, а над ними выло, ревело, багрово вспыхивало небо, во время грозы, море выбрасывало с себя белые водяные столбы, которые, казалось, достают до низких рваных, насыщенных дождевой влагой облаков. И едва опускали одни, как вблизи вырастали другие - невидимые могущественные кувалды дубасили по проливу, превращая в щепки и обломки все, что попадало под их удары. Один такой удар пришелся рядом тральщика, столб-великан вырос обеих Глазкова и он подумал, что это конец, но корабль качнуло и водяной великан рухнул в стороне, только сбил тральщик с курса. Корабль заваливался на борт и уже казалось, что он не выровняется, но мгновение поколебавшись, тральщик вернулся в исходное положение. С Глазкова взрывной волной сорвало фуражку, председатель гудела - похоже, легкая контузия. Что это было? Мина? Этот флотоводец, ко всему, еще и завел их на минное поле! Полковник в ярости оглянулся на Худякова, но увидел молодого незнакомого командира.

- А где Худяков? - Пытался перекричать грохот командир дивизии.

- Убит. Осколком полголовы снесло ... Унесли ... - Долетело сквозь грохот взрывов.

- А вы кто?

- Командир отряда тральщиков, товарищ полковник, - флотский командир вытянулся, отдал честь, - капитан-лейтенант Осипов.

- Мы что, по минно полю идем?

- Нет, товарищ полковник. Отдельные только ... попадаются кое-где ...

Глазков и сам устыдился бессмысленности своего вопроса. Какое минное поле! Так купно и прицельно может бить только артиллерия. В проливе взрываются - он по опыту знал - снаряды крупных калибров, по барже и баркаса бьют тяжелые дальнобойные пушки. Это был огонь на поражение, он достигал своей цели, призрак разгрома стоял перед Глазков: перевернутый мотобот, люди, лезли на его днищу по головам друг друга, охваченный огнем бронекатер, черные фигуры на его палубе суетятся, сбивают огонь, брошенный понтон с ящиками патронов и снарядов, прошедший метрах в пяти от борта тральщика, солдат верхом на бревне, который кричит, размахивает руками ... В эту минуту полковник Глазков понимал, осознавал только одно, самое главное: переворачивались, горели, тонули не просто мотоботы и катера, набитые солдатами и командирами, - шла на дно, погибала расстреливаемых вплотную националистами его, Глазкова, дивизия ...

- Лейтенант, ракеты! Одна красная, одна зеленая ...

Тенью вынырнул из-за его плеча лейтенант, дергал, хватаясь, застежку сумки на боку. Полковник, рассвирепев, сорвал с плеча адъютанта сумку, выхватил ракетницу, раз за разом выстрелил в облачное осеннее небо. Боялся, что на Тамани не заметят сигнала и он не услышит характерный шум снарядов над головой. И вдруг успокоилась, когда увидел впереди, за какой километр огненный вал. Ударила Тамань! И пришла надежда, что не все еще потеряно, сильно, все же, била Тамань, и совсем недалеко было до крымского берега ... То уже пылало там - скирда сена, сарай или здание какая, и отблески пламени высветили красную полоску у самого прибоя, и на этой полоске прыгали на волнах десятки черных точек. Радостно забилось сердце - там, впереди, были мотоботы, баркасы и уже не поднимались фонтаны взрывов, значит удалось главным отрядам уцелеть под артобстрелом, проскочить в мертвую зону. В бинокль было видно фигурки солдат, первая волна десанта, которая выкатилась на берег. Отбежав от прибоя, солдаты почему задержались, засуетились на месте, залегли, похоже, перед проволочными заграждениями или под огнем дотов, которые ожили на побережье. Тамань уже не поддерживала десант огнем, била в глубину, и теперь десантникам предстояло самим резать проволоку и затыкать рот пулеметам в тех дотах. А промедление приведет к тому, что все они навсегда останутся лежать там, на мокром песке. Вслед за ними начнут залегать другие и кончится все это только лишними, бессмысленными потерями. Полковник застонал, как от боли ...