дурацкую кабину. Замерзла. Разозлилась. Стала звонить Сашке и ругаться с ним, хотя он-то при чем?
И тут на меня спрыгнули с сосны. Сшибли с ног, всю облизали и обзловонили. Тыща восклиц. знаков!!! Гавр!!! Вымахал с молодого тигра! Интересно, сколько народу в Копытово бросило пить, увидев моего «слюнявчика»?
18 октября.
Меня не выписали, потому что вчера я вспотела, потом замерзла, засиделась у Гавра и сегодня ночью едва не окочурилась. А сейчас лежу, и мне все дико смешно. Стены смешные, потолок смешной, лампа смешная. Похоже на вялотекущую истерику: очень долго я вела замедленное существование, а теперь ускорилась и меня шарахнуло. Пришел Сашка. Вот уж кто на самом деле смеш… ной («ной» дописано другой ручкой и, видимо, на другой день).
20 октября.
Уф! Вот я и на свободе! Свобода вас встретит радостно у входа, и братья – труляля! – меч вам отдадут. Пока меня не было, Алиса ухитрилась перебраться на мою кровать. Пришлось ее сгонять. Воплей не было. Сто сорок две трагические рожицы, лязг жетонов и обещание отравить меня при первом случае.
Про нерпи. Почти из области анекдота. Алиса не носит нерпи потому, что у нее «отвисает рука». Лара доводит Кузепыча до бешенства, прося у него разрешения покрасить свою нерпь в синий цвет. Черный ей не идет. Фреда таскает нерпь в сумке, временами забывая ее в самых неподходящих местах. Лена попыталась вшить в свою нерпь «молнию». Сломала три иголки и шило, а потом у нее закоротило сирина. Не успей она отбросить нерпь, вместе с ней залипла бы в фундаменте ШНыра.
З.Ы. Видела Кавалерию. Выглядит она плохо. Под глазами круги, неразговорчивая. Ладонь забинтована – видно, содрала кожу ручкой саперки. Говорят, утром вернулась из нырка.
Глава 18
ГЛИНЯНАЯ ГОЛОВА НА ГОЛОДНОМ ПУЗЕ
Однажды я ясно понял, что люди проверяются в рядовых отношениях. Мы не такие, какие мы с человеком, которого узнали вчера и который нам интересен, а такие, какие с человеком, которого знаем десять лет и который нас давно достал.
Из дневника невернувшегося шныра
Вскоре после выписки Рина зашла к Сашке. Сашка был в комнате один. Валялся на кровати и, закинув ноги на стену, листал одолженные у кого-то из средних шныров лекции Кавалерии. Заметив Рину, сделал кувырок через голову и оказался на полу.
– О! Привет! Кошмарный почерк! Разобрать можно только то, что она никому не хочет навязывать своего мнения! – сообщил он.
– Понесешь! Это для Гавра! – Рина сунула ему внушительную кастрюлю куриных ножек со следами пюре и шныровских зубов.
Принимая кастрюлю, Сашка с интересом посмотрел на шрам на запястье Рины – след железного троса (вздумала спуститься с четвертого этажа без перчаток).
– Сколько у тебя шрамов?
– Да уж больше, чем у тебя! – заявила Рина.
Сашка посмотрел на нее с состраданием.
– Ну ты загнула! Больше быть не может! – снисходительно сказал он.
Стали считать. Задирали рукава, закатывали штанины. Даже разводили волосы на голове. Не обошлось без споров. Как засчитывать шрам от туристической пилы на ноге Сашки? За один или за семь? Ожоги и следы прививок не рассматривались вообще.
Вспомнив, что у нее есть шрам еще и на животе (упала со скутера), Рина задрала майку. И тотчас, как чертик из коробочки, в комнату просунулось любознательное лицо Макара.
– О! И ча вы тут делаете?
Сашка молча пнул дверь ногой. Добавочный звук доказал, что лоб у Макара крепкий.
– Ну так бы сразу и сказали! Что я, маленький? – без обиды донеслось из-за двери.
– Сказал бы словами! – предложила Рина.
– Кому, Макару? Ему три раза скажешь словами – все равно потом дверь пинать… – пояснил Сашка.
Продолжив подсчеты, они, в конце концов, сошлись на том, что у Рины шестнадцать шрамов, а у Сашки или восемнадцать, или двенадцать (с пилой они так и не пришли к общему мнению).
Потом пошли кормить Гавра. У старого склада Рина увидела Кавалерию. Она стояла и смотрела в небольшое окошко. Временами железные ворота вздрагивали. С другой стороны доносились вздохи и печальное бормотание Горшени.
– Я Горшеня – голова глиняная, пузо голодное!.. Горшеню надо отпускать!
– А что будет делать Горшеня, когда его отпускать? – спросила Кавалерия.
– Горшеня будет бум-бум! – мгновенно отозвался честный гигант.
Кавалерия вздохнула.
– Этого я и опасалась!
Услышав за спиной шаги, Кавалерия оглянулась и прикусила губу. Железные женщины не любят казаться слабыми. От слабости они ржавеют.
– Это его последний вечер здесь! Завтра утром придет трейлер!.. – сказала Кавалерия и, выдернув из жилетного кармана очки, с вызовом водрузила их на нос.
Бьющее сзади солнце, проходя сквозь очки как сквозь лупу, заплясало на куртке Сашки. Рине пришло в голову, что от взгляда Кавалерии можно воспламениться.
– Минуту! – велела Кавалерия.
Они остановились.
– Гиела, конечно, летает?
– Да, – осторожно признала Рина.
Кавалерия дернула косичкой.
– Короткими перелетками?
– Ну не особо, – брякнул Сашка.
Рина недовольно оглянулась на него. Ей хотелось о Гавре говорить только самой. Остальные имели моральное право поддакивать, и не более.
– Уже неплохо летает. Только быстро устает и поворачивать не умеет, – подтвердила она.
– Именно в этот период ведьмари начинают понемногу приучать их к седлу, – заметила Кавалерия.
– Ага, как же! У нас же нет седел для гиел! – тоскуя, выпалила Рина.
Указательным пальцем Кавалерия приподняла очки. Ее ноготь был вызывающе розовым, с белым полукругом.
– Давай определимся! За кого ты меня принимаешь? За того, кто не скажет тебе, что в кладовых ШНыра можно найти все, что угодно? – спросила она с негодованием.
* * *
Рина отыскала куриную ножку почище и без следов зубов, откусила. Ножка была с налипшими остатками холодного пюре, но вкусная.
– Папа всегда покупал мне что-нибудь в городе, хотя мама запрещала. Булочки, шоколадки, сок. Мы договаривались, что я буду есть дома и не выдам его, – сказала она, жуя.
– И ты?
– А я никогда потом не ела и вечно его выдавала. Не словами, а как-нибудь иначе. Например, меня тошнило. Или в кафе случайно вытирала губы белой майкой.
– Неужели Мамася у тебя такая злая?
– Да нет… Странно, вроде она нормальная… – начала Рина и замолчала. Что-то в ее собственных словах не состыковывалось.
Сашка остановился. На шершавой, потемневшей, пробитой коре черной ниткой плесени застыла янтарная капля смолы. Сашка не удержался и, сковырнув ее, быстро сунул в рот. Рине это простое движение запомнилось надолго, как и то, как Сашка однажды, закатав штанину, обгрызал засохшую корочку ранки на колене. К неправильному и нестерильному всегда привязываешься больше.
«Интересно, – подумала Рина. – Мне
