и пригодились эти сибаритские штучки.
Прохор присел на один – самый ближний и с удивлением отметил, что в таком месте и уснуть можно, тело будто подушками обложили, настолько все удобно и хорошо.
Сколько он так просидел, задумавшись, неизвестно, но его отвлек чей-то разговор, да не простой, а на повышенных тонах.
– Что еще ты хочешь сказать? – спросил звонкий девичий голосок.
– Марья, ты все сама знаешь – ты одна мне нужна.
– Да как ты смеешь такое говорить, после того, что я увидела? – голос девушки звенел от ярости.
– Ну и чего такого? – лениво спросил басок. – Подумаешь, понежился с другой. Ты вообще мне обещана моим двоюродным дядей. Так что нечего кочевряжиться, вон места сколько, пора и тебе познать радость плотских утех.
Прохор от подобного заявления ненадолго опешил, не зная, как повести себя, но девушка сама помогла.
– Пусти, я сказала, пусти меня! Не бывать тебе моим мужем, руки на себя наложу, а твоей не стану!
– Да плевать, разок спытаю тебя, а потом уж и спрашивать никто не будет – мигом под венец пойдешь.
Мужчина говорил развязно, наслаждаясь своей силой над слабой девушкой. Этого Митюха стерпеть уже не мог.
– Шел бы ты, человек хороший, дальше, да к девушкам не приставал, – заявил Прохор, вставая с дивана.
Мужчина, хотя нет, какой мужчина – парень лет двадцати – двадцати двух резко обернулся, но, увидев перед собой юношу не старше себя самого, облегченно выдохнул. Он явно ожидал кого-то более опасного.
– Вали отсюда, сопляк, и забудь, что слышал, если в Берлоге как тать оказаться не хочешь!
Прохор перевел взгляд на девушку, она хоть и старалась держаться молодцом, но ее глаза умоляли помочь, а губы нервно тряслись, девочка изо всех сил пыталась не закричать.
Митюха не считал себя благородным богатырем, помогающим страждущим везде, где бы не встретил. Его взгляды на жизнь не раз менялись, пока окончательно не устоялись в том виде, которые генерал испытывал на себе последние годы. И одним из пунктов был как раз о том, что женщину нужно защищать, особенно когда она бессильна. Вот как сейчас.
Поэтому Прохор скользнул вперед, плавно ушел от неуклюжего маха противника и тут же провел серию ударов в корпус-голову-корпус. Затем, не дожидаясь, пока противник оклемается, пробил дважды в голову. Все… поплыл. А потом и вовсе свалился на пол будто куль с картошкой.
А девица вместо того, чтобы закричать, как они обычно делают, глядела на Прохора широко раскрытыми глазами и виновато улыбалась.
Митюха хотел было хмуро глянуть на нее, но неожиданно провалился в омут ярких васильковых глаз. Дыхание у него сперло, и в груди неожиданно мощно и часто застучало сердце, вгоняя тело в преддверие скорого боя.
«Боже, что это?» – подумал он, не в силах отвести взгляда.
– Всем оставаться на месте!
На пороге беседки неожиданно появилась пара гвардейцев в сопровождении офицера Берлоги.
– Молодой человек, вы пройдете с нами, а вам, барышня, предписано оставаться у себя дома, без права выезда из столицы. Вплоть до обратного решения.
Домогавшийся девушки парень вяло шевельнулся на полу и, встав на колени, звучно исторг из себя съеденное за последнее время.
«Позор», – без всякой печали констатировал Митюха, думая о том, что впервые за долгое время попал впросак, причем на такой глупости, но случись эта история еще раз – его реакция была бы аналогичной.
Перед тем как уйти, Прохор отыскал глаза девушки, странно смотрящей на него, и улыбнулся.
Глава 7
Кремль.
Кабинет императора
Князь-кесарь был уже далеко не молод, да чего скрывать – возраст такой, что того и гляди отдаст Богу душу, не проснувшись после очередной попойки. Да, увы, но был у всесильного кесаря России и такой грешок. Но ему позволительно – как-никак, а он столп такой, что половину молодой империи удержать на себе мог бы. Но после смерти Петра Великого нагрузка на Федора Юрьевича Ромодановского начала снижаться. Это и радовало его, и печалило. С одной стороны, не раз и не два вел он задушевные беседы с Алексеем, умел находить в его словах скрытое дно, радовался возмужавшему сыну своего выпестованного государя.
Уже нет того вертопраха и слюнтяя, что позорил царский род, исчез как утренний туман под июльским солнцем. Словно из мерзкой ленивой гусеницы появился чудесный махаон, распластавший свои крылья над всей Русью.
Князь-кесарь не мог не радоваться. Он втайне гордился молодым императором, сумевшим доказать правоту своего великого отца, но не порушить все то, чем так славна могучая древняя страна. Пусть не все решения и цели государя он принимал сердцем, но выполнял их с великим умом и этого же добивался от других, довлея над всеми сановниками разом. Никто не мог укрыться от внимания Берлоги, пусть и сменившей название на Императорскую службу безопасности.
Вот и новый праздник вроде как ненужная вещь – их поди хватает. Ан недооценил задумку, вон какие молодцы ходят, еще вчера молоко у мамок сосали, а теперь защитниками Отчизны себя считают, впрочем, оно верно, так молодежь воспитывать и надо. Иначе вырастут такие, что со стыда сгоришь или в гробу перевернешься!
Одно только угнетало старого царедворца – отношение государя к старым родам. Слишком уж независимо вел он себя с ними, а ведь подобного и Петр себе не позволял. Да, может, и перегибал порой палку, но за своей спиной всегда имел надежных товарищей, готовых поддержать его начинания. Товарищей со славной историей семьи. Хотя себе-то князь-кесарь старался не врать: уж кто-кто, а он милостью не обделен, как и прочие птенцы Петровы, коих достаточно осталось на местах и должностях. Однако Алексей все меньше и меньше оглядывается назад, все меньше ищет поддержки, с таким отношением и до бунта недалече…
От собственных мыслей Федор Юрьевич Ромодановский по-волчьи оскалился, с предвкушением, ему даже хотелось, чтоб бояре с князьями чего-нибудь придумали, а лучше и вовсе город какой на беспорядки подняли, вот тогда-то берложники погуляют вволю, а заодно наполнят отощавшую казну. Да-да, глава службы, коей пугают даже матерых ветеранов, знал обо всем, что творится в министерствах, а уж про вотчину вице-канцлера Шафирова и говорить нечего – деньги, как известно, любят счет, особенно когда за ними следят несколько заинтересованных лиц. Тут государь правильно поступил, что допустил к казне помимо самого казначейства и фискалов, и безопасников. Уж троим сговориться куда сложнее, нежели двоим, а уж контроль такой, что впору вовсе о казнокрадстве забыть. Впрочем, старый интриган и гроза бунтовщиков делал ставку на то, что воровать все-таки начнут вновь,
