практики», как показано, например, в «Тезисах о Фейербахе». Подобное предпочтение модели естественных наук всегда было присуще Энгельсу, но не Марксу, который, например, относился к дарвинизму гораздо более сдержанно.
Маркс всегда с большим восхищением относился к работам Дарвина. Он прочитал «Происхождение видов» (On the Origin of Species) в 1860 году, через год после ее публикации, и сразу же написал Энгельсу, что в ней содержится «естественно-историческая основа наших взглядов» [41]. Он считал, что книга окончательно избавилась от религиозной телеологии, но сожалел о «грубой английской манере изложения» [42]. Два года спустя, однако, его мнение несколько изменилось. «Примечательно, как Дарвин распознает среди животных и растений свое английское общество с его разделением труда, конкуренцией, открытием новых рынков, “изобретениями” и мальтузианской “борьбой за существование”. Это bellum omnium contra omnes[157] Гоббса, и вспоминается “Феноменология” Гегеля, где гражданское общество описывается как “духовное животное царство”, а у Дарвина животное царство выступает в роли гражданского общества» [43]. В 1866 году Маркс писал – снова Энгельсу – и еще более критически: «У Дарвина идея прогресса носит случайный характер», а книга не дает многого «в связи с историей и политикой» [44]. Хотя он допускал, что в книге Дарвина может быть «неосознанная социалистическая тенденция», тот, кто хочет подвести всю историю под дарвиновское выражение борьбы за выживание, лишь демонстрирует свою «слабость мышления» [45]. Маркс, безусловно, использовал биологические метафоры для выражения своих идей и считал свой метод изучения экономических формаций более близким к биологии, чем к физике или химии. Единственное место, где Маркс провел прямую параллель между собой и Дарвином, – ироничная рецензия на собственные работы для штутгартской газеты Der Beobachter[158] [46], Но это говорит только о том, что Маркс высоко ценил труды Дарвина, а не о том, что он подходил к истории так же, как Дарвин к природе. Таким образом, уравнивание Энгельсом взглядов Маркса и Дарвина в его знаменитой речи на похоронах Маркса вводит почтенную публику в заблуждение [47].
Тем не менее верно, что в последнее десятилетие своей жизни Маркс уделял больше внимания естественным наукам (физиологии, геологии и, прежде всего, математике), чем когда-либо прежде. Он также проявлял большой интерес к зарождению антропологии и был увлечен работой Льюиса Моргана, некогда очень уважаемого писателя, чья научная репутация не сохранилась после последующих исследований. Зимой 1880/81 года Маркс с большой тщательностью набросал 100 страниц выдержек из «Древнего общества» (Ancient Society) Моргана, которые впоследствии были использованы Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» (Der Ursprung der Familie, des Privateigenthums und des Staats). В книге Моргана Маркса особенно заинтересовала демократическая политическая организация первобытных племен вместе с их общинной собственностью. Маркс не был подвержен влиянию викторианских оценочных суждений, которые пронизывают работы Моргана, и, похоже, не разделял большого восхищения Энгельса его достижениями. В частности, он не видел никакой близкой параллели между первобытным коммунизмом и будущим коммунистическим обществом [48].
III. Здоровье
Завершить труд всей своей жизни Марксу помешала болезнь. К началу 1870-х годов прежний образ жизни и лишения непоправимо подорвали его здоровье. На протяжении последних десяти лет все бóльшую роль играли жалкие попытки обрести телесное здоровье, которые гнали его из одного санатория в другой. В апреле 1871 года Энгельс сообщил Кугельману, что Маркс начал жить «довольно рационально» с тех пор, как бросил теоретическую работу с началом Франко-прусской войны: он совершал двухчасовые прогулки до Хэмпстеда в течение многих дней и воздерживался от пива на несколько недель подряд, если чувствовал недомогание [49]. Но едва он вернулся к теоретической работе (продолжив перевод первого тома на французский язык), как произошел серьезный рецидив: повысилось давление с сопутствующей бессонницей, которую не могли снять даже сильные дозы хлорала; возникла опасность инсульта. Энгельс уговорил его в конце мая 1873 года поехать в Манчестер, чтобы проконсультироваться с Гумпертом, личным врачом Энгельса и единственным, кому Маркс полностью доверял. Он назначил ему строгий режим и категорически запретил работать более 4 часов в день. Это значительно улучшило его здоровье, но осенью головные боли возобновились, и Маркс снова отправился на север к Гумперту. В это же время он уехал на трехнедельное водное лечение в Харрогейт в компании Элеоноры, которая была близка к нервному срыву. Маркс проводил время за чтением «Шатобриана» Сент-Бёва, который показался ему полным «новомодных форм выражения, ложного глубокомыслия, византийских преувеличений, сентиментального кокетства, аляповатых оттенков, словесной живописи, театрального, возвышенного – словом, мешанины невиданной лжи» [50]. Гумперт обнаружил опухшую печень и настоятельно посоветовал Марксу лечиться в Карлсбаде. Харрогейт[159] ожидаемо не принес облегчения; даже карбункулы вернулись зимой. Маркса по-прежнему мучила бессонница, и он не мог серьезно писать или работать – ситуацию он описывал как «смертный приговор для любого человека, который не является зверем» [51]. В апреле 1874 года он пробыл три недели в Рамсгейте, а в июле посетил остров Уайт, жители которого поразили его своей религиозностью. Ему пришлось покинуть Уайт, чтобы ухаживать за Элеонорой, нервы которой вновь довели ее до состояния коллапса, и присутствовать на похоронах внука Чарльза, прожившего чуть меньше года. Таким образом, Маркс на время остался без внуков – все четверо, родившиеся до тех пор, умерли в младенчестве.
В конце июня 1874 года Маркс все-таки решил последовать совету Гумперта и отправиться в Карлсбад, фешенебельный курорт, построенный на крутом берегу реки Эгер (Огрже) в Богемии (сейчас это запад Чешской Республики). Еще в 1869 году Кугельман пытался уговорить Маркса поехать туда с дочерью Женни, но Маркс категорически отверг это место как «скучное и дорогое» [52]. Теперь, имея больше денег и меньше здоровья, он решил поехать и взял с собой Элеонору. Поездка была организована Кугельманом, который забронировал для них номера в отеле Germania, одном из самых скромных отелей. Запись в официальном списке посетителей гласила: «Господин Карл Маркс, частное лицо, с дочерью Элеонорой, из Лондона». Как частное лицо, Маркс должен был платить двойной налог на ванну, но надеялся, что никто не заподозрит, что он «тот самый пресловутый Карл Маркс» [53]. Предвидя трудности с полицией, Маркс перед отъездом подал заявление на натурализацию в качестве британского подданного. В начале августа его поверенный направил заявление в Министерство внутренних дел вместе с необходимыми рекомендациями от четырех респектабельных домовладельцев. Однако Министерство внутренних дел отклонило его просьбу и отказалось назвать причину, когда на него надавили. На самом деле информация, переданная Скотленд-Ярдом в Министерство внутренних дел, гласила, что проситель был «печально известным немецким агитатором» и «не был верен королю и стране» [54]. Маркс также не избежал постоянного
