в ходе кампании, должна быть использована для покрытия дополнительных потребностей вермахта», – таково было категоричное заявление еще до начала войны[77].
Использование оккупированных территорий в своих целях принимало различные формы: от захвата военной техники побежденного государства до использования имеющегося там сырья и эксплуатации местной промышленности для производства собственного вооружения. Здесь также стоит упомянуть о поглощении или приобретении контрольного пакета акций экономических предприятий германскими компаниями – либо путем консенсуального участия, которое было особенно выгодным для германской стороны из‑за условий войны, либо путем насильственного поглощения.
При этом сотрудничество между немецкими оккупационными властями и странами Западной и Северной Европы оказалось в целом более выгодным, чем колониальные формы эксплуатации на Восточном фронте. Франция, в частности, стала предпочтительным объектом германских экономических интересов. Вермахт конфисковал большое количество сырья, такого как медь, олово, никель и нефть, а также большинство локомотивов и вагонов французских, бельгийских и голландских железнодорожных компаний.
Кроме того, оккупированные страны, а также некоторые дружественные страны должны были оплачивать «оккупационные расходы». К концу 1943 года только Франция выплатила рейху почти 25 миллиардов рейхсмарок. Общий доход Германии от этих областей за весь период войны составил около 90 миллиардов рейхсмарок. Наибольшие доли пришлись на Францию (31,6 миллиарда рейхсмарок), Италию (12 миллиардов), Нидерланды (10,1 миллиарда), Бельгию (5,3 миллиарда), Грецию (3,8 миллиарда), а также Норвегию (6,9 миллиарда) и Данию (2,4 миллиарда). В целом доля стран Западной и Северной Европы в этих доходах среди всех оккупированных территорий составила около 65 процентов.
Свою роль сыграли и оккупационные рейхсмарки (Reichskreditkassenscheine), которые немецкие солдаты могли использовать для покупок на оккупированной территории. Это было очень привлекательно для германских солдат. В Париже, как сообщалось, они скупили буквально все в магазинах высокой моды, а в Бельгии «длинные процессии солдат, согнувшихся под тяжестью своих бесчисленных покупок, были обычным зрелищем»[78]. Соответствующий национальный банк должен был обменять выпущенные оккупационные рейхсмарки на национальную валюту. Таким образом, удалось избежать прямых конфискаций или реквизиций, но экономика оккупированных стран все равно была обременена.
Помимо непосредственных долгов, существовали и косвенные, которые в основном были связаны с клиринговой системой. Импорт и экспорт двух стран взаимозасчитывались, а любой дефицит оставался в качестве долга. По сути, это привело к постоянно растущему долгу рейха перед оккупированными и дружественными странами, который к 1944 году превысил 20 миллиардов рейхсмарок, из них 8,5 миллиарда рейхсмарок составлял долг перед Францией, 4,9 миллиарда рейхсмарок – Бельгией и 1,4 миллиарда рейхсмарок – Данией[79].
Тот факт, что эксплуатация восточных территорий в целом оказалась менее выгодной, объяснялся главным образом тем, что по политическим соображениям экономика в Польше лишь частично, а на оккупированных территориях Советского Союза лишь в некоторых случаях систематически приводилась в движение и использовалась в интересах Германии. После германского вторжения национальный доход Польши упал на 40 процентов, а многие предприятия были разграблены или закрыты. Однако начиная с 1941 года экономические власти военного времени более систематически направляли польское промышленное производство в сторону германских интересов в области вооружения, особенно в сферах добычи угля и нефти и производства вооружений, причем значительная часть продукции поступала непосредственно в вермахт и в рейх не экспортировалась.
Генерал-губернаторство также должно было платить дань в казну рейха, которая здесь называлась «взносом Генерал-губернаторства на свою военную защиту» и в 1941–1943 годах увеличилась в двадцать раз. В общей сложности за весь период войны Генерал-губернаторство выплатило около 5,5 миллиарда рейхсмарок, часть из них натурой. Кроме того, все польское государственное имущество было передано в казну рейха, поскольку Польша больше не должна была существовать как государство[80].
В Советском Союзе завышенные ожидания специалистов по планированию военной экономики не оправдались. В 1941 году немецкие экономические штабы захватили меньше, чем Советский Союз обещал поставить Германскому рейху в начале 1941 года, и едва ли больше, чем императорская армия захватила на оккупированных восточных территориях в 1917–1918 годах. Это было связано с советской политикой выжженной земли, когда Красная армия стремилась оставить завоевателям как можно меньше полезных материалов при отступлении летом 1941 года. Но это также было связано с военно-экономической концепцией немцев, которая изначально не предусматривала долгосрочного использования промышленных мощностей Советского Союза. Однако под давлением военных событий ситуация вскоре изменилась, и концерн Германа Геринга «Рейхсверке», например, начал захватывать сталелитейные и оружейные заводы и в оккупированном Советском Союзе. 58 процентов советского производства стали и 64 процента добычи угля перешли в руки немцев[81].
Однако наибольшие надежды возлагались на вывоз продовольствия с оккупированных советских территорий. На самом деле, однако, продовольствие, конфискованное у местного населения, шло почти исключительно на нужды вооруженных сил. Экспортировать большое количество сельскохозяйственной продукции из Советского Союза в рейх, как того хотелось и планировалось, не удалось. В Генерал-губернаторстве дело обстояло иначе: хотя и здесь долгое время превалировала немецкая политика грабежа и мародерства, урожайность начала расти уже в 1940 году, а после двух хороших урожаев немцы смогли экспортировать в рейх значительное количество зерна – 383 тысячи тонн в 1940–1941 годах, более миллиона тонн в 1942–1943 годах, – что в значительной степени способствовало смягчению продовольственного кризиса в Германии весной 1942 года, в ходе которого даже продовольственные пайки пришлось сократить.
Вследствие этого кризиса Геринг в августе 1942 года потребовал от собравшихся руководителей различных оккупационных властей дальнейшего сокращения пайка: «На каждой из оккупированных территорий я вижу, что люди сыты, а среди нашего собственного народа царит голод. Видит Бог, вы были посланы туда не для того, чтобы работать на благо и горе вверенных вам народов, а чтобы извлечь максимум возможного для того, чтобы германский народ мог жить. <…> У меня здесь рапорты о том, что вы намерены доставить. Это вообще ничто, если посмотреть на ваши страны. Мне все равно, что вы говорите, что ваш народ умирает с голоду. Пусть – лишь бы от голода не умер ни один немец»[82].
Однако такие краткосрочные стратегии эксплуатации противоречили активизации усилий, особенно в оккупированных странах Запада, по созданию своего рода европейской кооперации национальных экономик для поддержания германской военной машины в рабочем состоянии. Только в Нидерландах германский центральный пункт приема заказов контролировал более 20 тысяч голландских компаний, выпускавших продукцию для немецких заказчиков практически без сбоев. Французские и бельгийские предприниматели также часто сообщали о тесном сотрудничестве с немецкими деловыми партнерами, по словам бельгийского банкира барона де Лонуа: «Рурский бассейн, южная Голландия, Бельгия, Люксембург, Лотарингия и север Франции представляют собой естественную экономическую общность с точки зрения угля и стали. Мы, деловые люди,
