— Думаю, завтра контора не будет работать, — попробовала заговорить Рози.
— И послезавтра, — прежним жёстким тоном ответила миссис Стоун. — И не думаю, что она вообще заработает. Там был штаб. И как прикрытие она больше никому не нужна.
— Я уеду к маме на ферму, — сразу сказала Рози. — А вы?
Миссис Стоун пожала плечами.
— Я не думала об этом.
— Миссис Стоун, — робко начала Рози. — Вы… вам уже приходилось видеть… такое?
— Да, — жёстко ответила миссис Стоун. — Я видела достаточно обысков. И не только обысков.
— Я так рада за Джен, — попыталась сменить тему Рози.
— Да, — кивнула миссис Стоун. — У неё хватило мужества полюбить и не отступиться от своей любви, — Рози смотрела на неё, широко распахнув глаза, и она улыбнулась. — Когда вы полюбите, Рози, не отступайте. Любовь не прощает предательства, а её месть страшна.
Простилась сухим кивком и свернула в свой квартал, а Рози побежала домой. Ведь она совсем не подумала, что и её комнату могут разграбить, как комнату этих девочек в больнице. А рядом комната доктора Айзека. Девочки сказали, что его убили, затоптали… Его-то за что?! Нет, как только русские снимут заставы, она уедет. К маме. Хватит с неё города и его радостей… Хватит!..
Она бежала по улицам, всхлипывая на ходу. Счастье ещё, что Джен так и не узнала то, что поняла она. Что толстушка Майра, и Этель, и Ирэн были заодно с этими, что давали информацию и помогали составлять списки на первую и вторую стадии, что вся их контора была только прикрытием штаба, что… нет, даже про себя страшно назвать истинного хозяина и начальника… Нет, с неё хватит. Надо сбежать, исчезнуть и затаиться. Как Джен.
Машина остановилась, и они проснулись. И снова Мартина удивило их чутьё. Он вздрагивал на каждой остановке, а они даже глаз не открывали. А сейчас сразу заморгали, задвигались.
— Вылезай! Стройся!
Они прыгали из грузовика, вставали привычным строем — руки за спиной, глаза опущены — быстро поглядывая исподлобья по сторонам и почти неслышно перешёптываясь.
— Гля, решётки…
— Распределитель?
— Тюрьма, — шепнул Мартин Эркину, а уже от него побежало к остальным.
Рядом выгружалась свора.
— Во здорово!
— Чего?
— А не отпустили их!
— Ага, в одну камеру теперь и потешимся!
— Дурак, это ж тюрьма!
— Ну не по одному ж нас распихают.
— А один к ним попадёшь…
— Тогда хреново…
— А ни хрена, сквитаемся…
— Ты сортировку сначала пройди, прыткий…
— За Мартином смотри, а то его к белякам запихнут.
— Давай в серёдку его…
— Ага, быстро, пока не смотрят…
— И шапку ему поглубже…
Мартин и охнуть не успел, как его быстро передвинули в середину строя. Эркин остался на краю, жадно ловя обрывки русских фраз.
Так… это непонятно, а, нет, это они про беляков… другое крыло… крылья-то при чём? Нет, другое… А, камеры в разных отсеках… нет, непонятно чего-то… сразу по камерам…
— Первые четыре. Марш!
Эркин чуть не выругался в голос. Но кто же думал, что русские отсчёт с этого края начнут? Оказаться в первой четвёрке — хреново… Хорошо ещё, что четвёртым стоит.
Дверь… Тамбур… Комната… Стол… Русский в форме…
— Имя… Фамилия… Год рождения… Место жительства… Кем работаешь… Документы… Что в карманах…
Ну, это не страшно, не так страшно. Они стояли в затылок друг другу и подходили по одному. Когда Роб замялся на вопросе о документах, его не ударили, не накричали, а просто что-то чиркнули в своих бумагах и всё. И Губачу ничего не сделали, хотя у того ни документов, ни имени, ни работы…. Может, и обойдётся. Ну, вот и его черёд.
Эркин, по-прежнему держа руки за спиной, шагнул к столу.
— Имя?
— Эркин, сэр.
Русский быстро вскинул на него глаза.
— Как? Эр-кин?
— Да, сэр. Эркин.
Русский кивнул, записывая.
— Фамилия?
— Мороз, сэр.
И снова быстрый удивлённый взгляд.
— Как-как? Может, Мэроуз?
— Нет, сэр. Мороз. По-английски — frost.
Русский улыбнулся.
— Так может, у тебя и отчество есть? — спросил он с заметной насмешкой, специально ввернув в середину фразы русское слово.
Эркин напрягся, но отвечал по-прежнему спокойно.
— Да, сэр. Фёдорович.
— Скажи пожалуйста, — удивился русский. — А документы?
— Да, сэр.
Эркин осторожно, чтобы резким движением не навлечь удара, распахнул куртку и достал из кармана рубашки красную книжечку удостоверения, подал её русскому и снова заложил руки за спину.
— В чём дело? Почему задержка?
— Посмотрите, капитан.
Русских уже трое. Вертят его удостоверение, рассматривают его самого, явно сверяя с фотографией.
— Может, ты и русский знаешь?
Спросили по-русски, и темнить уже поздно. Шагнул — так иди.
— Немного понимаю.
— Давно подал заявление?
— Двадцать первого октября.
— Где оформлял?
— В Гатрингсе.
Русские вопросы наперебой с трёх сторон. Эркин отвечал по-русски, стараясь не путаться в словах, спокойным голосом, только пальцы за спиной всё сильнее вцеплялись друг в друга.
— Ладно, — тот, кого называли капитаном, был, видимо, старшим. — Остальное потом. Оформляйте в общем порядке.
— Есть.
Эркин перевёл дыхание. Дальше пошло быстро. Две сотенных кредитки — как это он не сообразил, пока везли, посмотреть, но обошлось, положили к остальному без вопросов — бумажник, несколько сигарет, расчёска — купил тогда в Гатрингсе на толкучке — рукоятка ножа, немного мелочи, обе запаянные в целлофан справки, шапка — всё, больше ничего у него в карманах не было, выдернули ещё пояс из джинсов. Охлопали ещё раз по карманам, отдали расчёску и шапку, а остальное сгребли в пакет. И вот он уже идёт по коридору. Стены глухие, как в лагерном отсеке распределителя.
— Стой.
С лязгом открывается дверь.
— Вперёд.
Эркин перешагнул через порог, дверь захлопнулась, и… и увидел всех троих. Губача, Роба и Длинного, растерянно озиравшихся по сторонам.
— Меченый!
— Чего так долго?
— Бумаги мои смотрели. Вы чего стоите?
— Да чего-то… — промямлил Роб, оглядывая теснившиеся в камере двухэтажные койки.
А Губач ответить не успел. Дверь открылась, впустив Митча, который с ходу заорал, бросаясь к одной из верхних коек у стены.
— Это моя!
Его вопль привёл в чувство остальных. Дверь часто лязгала, впуская всё новых и новых. Расстрел явно откладывался, и надо было устраиваться. В общем, койки занимали без стычек. Поменяться всегда можно, а если друга или брата загонят в другую камеру, то ничего ты уж не поделаешь. А глухая стена вместо решётки позволяла чувствовать себя совсем свободно. Мартина встретили радостным, но тихим — на всякий случай — рёвом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
