Читаем без скачивания Тина и Тереза - Лора Бекитт

И главное, требовалось очень много денег. Денег, которые ждали ее где-то там, далеко, в Англии, а может… и не ждали.

Именно в этот период Тереза особенно остро ощутила нехватку преданных людей, своих людей, которым можно было довериться. Она подумала о Тине. Как бы пригодилась ей помощь Тины, рукодельницы и умницы! Подумала и тут же поняла, что вспоминает ту наивную провинциальную девочку, какой Тина была шесть лет назад. А теперь она какая? Кто знает! Сестра наверняка изменилась, может быть, очень сильно, как и она сама, хотя Тина — особенная, вряд ли что-либо способно сломить ее светлую, чистую душу.

Но Тина была далеко, неизвестно где, и неведомо, смогли бы они стать такими же близкими, как раньше, или нет.

А вот Айрин была рядом. И Тереза отправилась к ней.

Она сообщила подруге последние сногсшибательные новости, не сказав, разумеется, ни о краже коллекции, ни о настоящей причине смерти миссис Магнум.

— Я бы не стала строить счастье на костях своих врагов, — сказала Айрин, — скверное это дело.

— Миссис Магнум не была мне врагом, — возразила Тереза.

— Да? Судя по тому, как ты о ней отзывалась… Тереза улыбнулась.

— А о ком я хорошо отзываюсь, Айрин? — Женщина вздохнула.

— Значит, ты выкупила долю?

— Да. Я купила бы всю мастерскую, если б имела достаточно денег. Я и за половину-то еще не рассчиталась.

— А сколько нужно заплатить? — Тереза сказала. Айрин изумилась.

— Да где ж ты сможешь достать такие деньги?!

— Мне нужно съездить в Англию.

— Что?! — воскликнула Айрин.

— В Англию, — повторила Тереза, и в глазах ее зажглось столь знакомое Айрин темное упорство.

— Но… зачем? — прошептала женщина.

— Пока это секрет. Возьмешь к себе Барни? Я оставлю денег на расходы.

— Конечно, возьму, и ничего оставлять не надо, но, может, ты все-таки скажешь?..

— Нет! — нетерпеливо произнесла Тереза. Ей не нравилась настойчивость подруги.

— Но ты, по-моему, уже немало истратила на мастерскую?

— Да, — согласилась Тереза. — Я продала свои последние модели, потом заложила украшения, ну и были кое-какие сбережения.

Выражение лица Айрин не изменилось. Украшения? Она никогда не видела у Терезы украшений. Та не носила ни сережек, ни браслетов, ни бус; говорила, что побрякушки делают ее похожей на цыганку. А сбережения? Самой Айрин никогда не удавалось ничего накопить, как она ни старалась.

Айрин смотрела на Терезу и вспоминала испуганную юную мечтательницу, приехавшую в Сидней покорять невиданные высоты. Теперь перед нею сидела уверенная в себе молодая женщина, все такая же хрупкая, с гладкой смуглой кожей и пушистыми волосами. Но романтический свет больших карих глаз, так украшавший ее, погас, в них поселилось упрямство и выражение какой-то беспокойной настойчивости.

Не выдержав, Айрин сказала об этом подруге, и Тереза сначала засмеялась, а потом ответила серьезно и не без боли:

— Да, Айрин, ты права. К сожалению, или к счастью, я далеко не так романтична, как прежде. Видишь ли, сложно оставаться романтиком, решая насущные проблемы. Невозможно все сохранить, приходится чем-то жертвовать. Кто знает, если б у меня не было забот о доме, о Барни, о том, как бы заработать побольше, я бы осталась прежней. А может быть, истинные романтики как раз те, чьи чувства и отношение к миру как к чему-то доброму и светлому способны выживать в любых условиях. Кто знает, Айрин!

Ее голос звучал грустно, наверное, она только сейчас до конца поняла, что потеряла. Впрочем, это было неизбежно, разве не так?

— Еще я пришла позвать тебя к себе, — сказала она. Айрин не поняла.

— К себе?

— Да, в мастерскую. — И, не дав возразить, добавила:— Пойми, Айрин, вокруг меня чужие люди, ты станешь помогать мне… Поверь, ты мне очень нужна!

— Но я ничего не понимаю в делах, Тереза! Я могу шить, но не умею делать шляпки.

— Ерунда, научишься.

— Ас кем будут дети? Я не могу закрывать их одних, как ты — Барни.

— А раньше, когда ты работала на кухне?

— Мать присматривала.

— И сейчас присмотрит. — Айрин задумалась.

— Я, конечно, пошла бы, но Аллен…

— Опять, черт возьми, Аллен! Какое ему дело!

— Он мой муж.

Терезу всегда забавляло, с какой почтительностью и уважением Айрин произносит это слово.

— Хорошо, что у меня нет мужа! Кстати, раньше, когда ты работала на кухне, он не возражал.

— Тогда мы не были женаты, — серьезно ответила женщина.

Тереза расхохоталась.

— Ты меня поражаешь!

— Ты меня тоже, — задумчиво произнесла Айрин.

— Давай я поговорю с Алленом?

— Не стоит. Я сама. Да, Тереза, а ты была у Далласа?

Тереза помрачнела.

— Была.

— И что? — допытывалась Айрин.

— Он не ходит, даже не встает. Женщина смотрела на подругу.

— Я знала. Просто не говорила тебе.

— Почему? Думала, я не пойду? — Айрин пожала плечами.

— Кто знает! Потом сказала:

— Он ведь любил тебя, помнишь?

Тереза опустила глаза. Тени от длинных ресниц упали на смуглые щеки.

— Помню, — тихо сказала она. — А сейчас… У него были такие глаза, Айрин, точно он хочет умереть. Безнадежно-печальные, будто осеннее небо. Нам больно видеть друг друга. Он вспоминает, как было раньше, и я тоже. И мы оба знаем, что больше такое не повторится.

Айрин взяла ее за руку.

— Значит, ты тоже его любила? Тереза тяжело вздохнула.

— Не знаю. Может, я вообще неспособна любить. А Даллас — он особенный. Мне хотелось бы его любить всей душой, всем сердцем, потому что его не страшно полюбить.

— Не страшно? Это как?

— Он надежный. Не обидит, не разлюбит, не предаст. Такой он… был. Как мой отец.

И вдруг заплакала, потому что поняла, до конца осознала страшную вещь: ничего в этой жизни не повторится, и Даллас Шелдон не встанет с кровати, не придет к ней, Терезе, и они не побегут, взявшись за руки, по берегу океана. Его постель со временем превратится в смертное ложе, и до той поры не случится никаких перемен. А самое главное — она ничем не заполнит эту пустоту, никто не заменит ей Далласа и одной ей будет в сотню раз хуже, чем с ним, потому что, если она и любила кого-то, если любит или если ей доведется полюбить, то это был, есть и будет лишь один человек на земле. Это он, Даллас Шелдон. Тот, с кем ей быть не суждено.

Сильвия Шелдон стояла на пороге своего обветшавшего жилища и устало смотрела вдаль, на крыши домов, над которыми плыли в туманную бесконечность унылые серые облака.

Жизнь Далласа постепенно угасала, это движение к закату ускорялось с каждым днем. Он таял на глазах, лежал и молчал, неподвижно глядя в потолок. Мать с трудом заставляла его съесть что-нибудь, а если пыталась увлечь разговором или хотя бы чуть-чуть развеселить, отвечал неохотно и улыбался бледной вымученной улыбкой. Он оставил попытки научиться жить другой жизнью, той, которая отныне была ему суждена, и, устав от мучений, стал безразличным. Он не ждал, когда умрет, он просто умирал. Теперешнее жалкое существование казалось настолько недостойной заменой полноценной жизни, что Даллас не видел смысла бороться за него. Иногда он вспоминал свое детство, ту пору, когда еще не чувствуешь разрушающего бега времени, когда все, что впереди, кажется радостным и светлым. Будущее… Для него этого понятия больше не существовало. Теперь у него было много времени, времени, которое постепенно убивало его… Его будущее умерло, еще не родившись, воспоминания о прошлом причиняли боль, и настоящее тоже приносило одни мучения. Какое-то время Даллас еще мог жить ощущениями, вернее, памятью о них — запахах весны, ярком свете солнца, прохладе океанской воды… А иногда сквозь все мысленные запреты прорывались думы о Терезе. В разговоре с нею и с матерью Даллас солгал: он хотел видеть Терезу, хотел, чтобы она пришла, искренне посочувствовала ему, подержала за руку, быть может, даже призналась, что все же любила его когда-то. Его тело умирало, и с этим он еще мог смириться, но происходило нечто несравненно более страшное — он чувствовал, как умирает его душа. И именно этот процесс при желании сумела бы остановить Тереза. Даллас это понимал, но он понимал и то, что больше она не придет. Не придет, раз не пришла до сих пор. И краски его души постепенно тускнели, таяли, исчезали, уступая место пустоте. Ничего больше не было, ничего. Сильвия вытерла слезы. Господи, почему нет никакого выхода! Даже доктор перестал заходить: ясно, что этот пациент обречен, а у единственного в бедняцком квартале врача хватает работы. Даллас больше не принимал бесполезных лекарств — они не приносили никакого облегчения.