Кое-как поднявшись, но не реагируя на свое состояние, Л.З. доплелся до ванной. Опирался по дороге на стены и вещи. Доплелся и, взглянув на себя в зеркало, не увидел ничего, кроме какой-то странной серовато-зеленой облуп-ленности, похожей на засохшую харкотину в сортирах Госконтроля СССР для простых служащих. Отстранился, как бы налаживая фокус на резкость, – все то же самое: невыразительная облупленность… без намека на чью-либо пер-сональность… Пощупал стену… амальгамностью и не попахивало, как прежде… Вот-вот рухнул бы от очередной неизвестности и постылого сквозняка ужаса между ног, но радостно вдруг обмяк и пожурил себя саркастичной ухмылкой за рецидив недогадливости… дурак… зачем тебе зеркало?… до знакомства с легендой привыкай к внешности какого-нибудь Лейба Вейзмирцуреса… теперь ты – главный резидент Сталина на Ближнем Востоке и, возможно, генсек компартии Израиля… вот вам, товарищ, – заяц номер четыре…
Однако Л.З. не настолько отстранился от себя психологически, чтобы не попытаться как-либо зрительно убедиться в существовании… того, кто…
В столовой валялись приличные куски граненых, хрустальных стекол укокошенного вусмерть буфета. Поднял стекло. Приложил к черному манжету траурного камзола. Приблизил согнутый, подрагивающий от легкого этого напряжения локоть к глазам… и восхитился, совершенно себя не узнав.
Разбитое стекло прекрасно отражало чье-то лицо, до того не похожее даже на лицо востроносого Мехлиса в высококачественном гробу, что Л.З. высоко оценил проделанную партией работу… это по-деловому… зачем тратить валюту на пластическую операцию?… если бы, понимаете, во всем были такими вот экономами… давно бы уж снизили цены на каракулевые папахи… а какой поразительно красивый ход он сделал с папахой… хорош был бы Вейзмирцурес в генеральской папахе в центре Тель-Авива… все, товарищ Мехлис, зай гезунд… с партийным приветом… до новых встреч на мировой арене в тюбетейке генсека…
Л.З. снова улегся, вернее, свалился в кровать, не замечая по-прежнему своего состояния, и происходило это оттого, что сама жизнь перестала в какой-то момент замечать Мехлиса. Она собирала монатки… не дай Бог что-нибудь позабыть… и ожидала смиренно положенного срока… чтобы присесть на дорожку… чтобы все, как у людей, перед провалом в ждущую ее и любящую тьму натурального безвременья…
Сознание Л.З., снова почуяв вдруг что-то неладное, слегка засуетилось… подозрительно долго не было мочеиспускания и отделения кала… все же умотал семгочки, севрюжки, калача с икрою… пил коньяк… странно… ах, неужели не понимаешь, что вместе с едой ты принял секретное средство, замедляющее… вот и все… как всегда – просто и гениально… у этих идиотов фантастов сверхлюди спят тысячелетиями в состоянии… атеросклероза?… цирроза?… биоценоза?… и летят несколько парсеков… что касается генсеков… я поставлю рябой папульке одно условие: открытые счета в банках Швейцарии, Бейрута, Касабланки и так далее… работы в этом регионе невпроворот… валюта со временем окупится во сто крат… он сам это прекрасно понимает и никогда не жалеет средств на стоящее дело… возьмем Курчатова… Он сжался в комочек от неслышного смеха, вспомнив одну из странных и диких выходок рябой миляги.
Хозяин говорил на заседании политбюро и коллегии МГБ о необходимости похищения у США основных ядерных секретов и ряда новых технологических принципов, связанных…
– Неужели среди миллионов советских людей мы не можем найти двух-трех Робин Гудов, которые экспроприи руют чертежи ядерной бомбы у империалистов и переда дут их мировому пролетариату в лице наших вооруженных сил?… Возьмем Курчатова и Королева…
Сказав последнюю фразу, Сталин сделал паузу и отошел к маленькому столику. Он молча занялся прочисткой трубки и набивкой ее папиросным табачком. Берия заерзал на стуле, взглядом спрашивая остальных членов политбюро, а также высших военачальников, приглашенных на заседание: «Как быть, елки-палки, господа?» Все благоразумно помалкивали. Сам Мехлис вдумчиво рисовал в блокноте Розалию Землячку с двумя снастями. Вдруг Буденный высказал мнение:
– Если товарищ Сталин сказал «возьмем Курчатова и Королева», значит, надо брать. Не нас же с вами…
Сказал он это внушительным шепотом и распушив усы. Берия быстро выскочил в секретариат и дал по телефону соответствующие распоряжения. Сталин еще не успел набить трубку. Закурив, он заговорил о дальнейшем развитии физкультуры и спорта в СССР и о выходе его на международную арену. Заседание окончилось.
Через некоторое время Сталин поинтересовался, как идут дела у Курчатова и Королева. Берия ответил, что оба дела закончены. Вскоре состоится суд. Сталин спросил, по чьему распоряжению арестованы ведущие специалисты. «По вашему, – сказал Берия. – Вы сказали “возьмем Курчатова и Королева…” по совету Буденного мы их взяли немедленно…»
Сталин приказал немедленно доставить к нему Буденного, живого или пьяного – все равно. Берия лично снял усатого жеребчика с одной из умирающих балетных лебедиц и доставил в кальсонах, священно нестиранных со времен гражданской войны, в Кремль. Правда, Буденный успел все же захватить с собой шашку, с которой не расставался даже во время половых актов. Он любил хвастаться, что с помощью именного оружия может превратить в постели любую корову в умирающего гуся-лебедя…
Ах как отрешенно и славно обмирал от хохотунчика Л.З., вспоминая… Репин… просто – Репин… картину публичного унижения своего основного личного врага…
Сталин надавал пощечин Буденному, как по команде подставлявшему то левую, то правую щеку под руку вождя и учителя. После дюжины пощечин он продолжал по инерции вертеть башкой, пока Сталин не гаркнул «смирр-на!». Затем приказал маршалу взять шашку «на-го-о-оло» и немедленно сбрить усы.
Мехлис тогда встал на всякий случай поближе, дав понять присутствующим, что он заслонит Хозяина, понимаете, в нужный момент от…
Буденный моментально сбрил усы острейшей шашкой. Сталин приказал ему съесть усы. Буденный давился, но ел под дружный, продолжительный хохот членов политбюро и собственное плебейское фиглярничанье. Затем Сталин распорядился послать Буденного с кавалерийским полком освобождать взятых Курчатова и Королева. Увидев из окон Генштаба боевую конницу-буденницу и краснощекого, чисто выбритого командира в залихватски сбитой набок легендарной папахе, генералы и другие талантливые злодеи нашего времени будто бы поклялись в кратчайшие сроки закончить скачок от кавалерии к межконтинентальным ракетам и супербомбам.
Тем временем разгорелся последний и решительный бой конницы-буденницы с бдительной охраной лагеря тюремного типа, уже много лет дожидавшейся попытки освобождения врагов народа извне. Когда вся охрана была перебита и мастерски перерублена, лошадь маршала с ходу одолела шлагбаум у вахты и первой ворвалась через сорванные с петель ворота на территорию врага, то есть в зону. Все заключенные, особенно старые большевики и следователи дзержинско-ежовского призыва, были уверены в том, что партия вырвала-таки наконец их родную власть из изувер-ско-узурпаторских лап грузинского бонапартишки. Повсюду появились грязные простыни с объективно антисоветскими лозунгами, как, например: «Даешь свободу!», «Мир хижинам – война дворцам!», «К широкому ответу нарушителей ленинской законности!» и так далее. Кое-кому из прибывших в кавалерийских шинелях стало ясно, что простыни заготавливались подпольно, долго и впрок…
Буденный же рассвирепел так, словно нажрался не усов, а мощного японского возбуждающего средства. Он успел рассечь шашкой на ровные половинки двух старых зеков. Сначала – бышего своего сослуживца, демонстративно кичившегося глубокой порядочностью при зверской ликвидации тамбовского восстания крестьян, а еще раньше при совершении прогрессивных еврейско-погромных рейдов на Украине. Затем – не узнавшего Буденного и потому бросившегося целовать его серебряные шпоры генерал-танкиста – давнившего, заклятого врага кавалерии.
Буденный лично порубал всех пленных надзирателей. В живых оставил лишь одного дегенеративно-смазливого брюнета огромного роста с небольшой, сплюснутой с боков головою – явным даже для Буденного атрибутом натуры жалкой, бездарной, подловатенькой и малодушной. Кроме того, он – надзиратель – почему-то напомнил маршалу молодого Сталина на почитаемой всем советским народом тюремной фотографии. Да и вид у него был настолько рабски виноватый, словно он тоже часок назад угодливо сожрал свои скромные усы и усы товарищей по работе. Буденный, осадив перед ним лошадь, тупо задумался. Задача разрубки будущего трупа бывшего врага показалась боевому маршалу невыполнимой второй раз в жизни. Голова надзирателя была так мала, а туловище так несоразмерно громадно, что, с одной стороны, можно было промахнуться мимо мозжечка, а с другой – не одолеть с маху всех двенадцати позвонков до самого копчика. Маршал решил, что тут позора не оберешься, – и надзиратель остался в живых.
