Государства не примут мер к восстановлению динамизма, если не поймут важности той роли, которую динамизм играет в современно-капиталистической экономике. В настоящее время они все еще находятся в плену досовременных понятий, возрождение которых идет уже несколько десятков лет. В Америке Демократическая партия отстаивает новый корпоративизм, значительно превосходящий «Новый курс» Франклина Рузвельта или «Большое общество» Линдона Джонсона. Джералдина Ферраро, которая была кандидатом в вице-президенты в 1984 году, резюмировала этот процесс фразой, ставшей мантрой партии: «Наша страна пообещала, что правила будут честными.
Если вы упорно работаете и играете по правилам, вы заработаете свою долю американского благополучия». Здесь подразумевается, что американское столетие массового процветания было продуктом механической, досовременной экономики, в которой можно было рассчитывать на то, что заработки людей будут расти параллельно и все люди будут работать по графику, составленному для них в самом лучшем виде. Не было никакого представления о частных лицах, предприятиях или отраслях, собственные прозрения, идеи и удача которых непропорционально повышали их собственный заработок и прибыли в силу инноваций. А если случайно какая-нибудь отрасль или предприятие сталкивались с падением заработной платы, государство обеспечивало их специальными проектами, чтобы удержать заработную плату на прежнем уровне. Под столь же глубокое влияние традиционных ценностей попала и Республиканская партия. В соответствии с «сострадательным консерватизмом» Буша хорошая экономика понимается как меркантилистский капитализм плюс социальная защита и социальное страхование. Рассматривая экономику как придаточный механизм, сотрясаемый различными ударами, партия даже не задумывалась о том, чтобы сохранять и поддерживать динамизм в экономике, и не имела желания менять ее в интересах внутренних инноваций. Трудно поверить, что это была партия Линкольна. В Европе, где и зародились солидарность и социальное обеспечение, нет понимания того, что большая часть инноваций сегодня, как и в прошлом, должна происходить изнутри самой экономики — либо европейской, либо американской, либо обеих, и лишь немногие инновации могут быть манной — небесной или государственной, — как у Шумпетера. Нет также понимания того, что европейцы могли бы иметь более привлекательную экономику, если бы они перестали рассчитывать на то, что все инновации сделает за них Америка.
Вину за нынешний кризис на Западе можно возложить на непонимание его лидерами роли динамизма: распространение динамизма — это главный источник инновационной деятельности и связанных с нею привлекательных рабочих мест, а эта деятельность, то есть ее уровень, ее прозрения и удачи,— вот главный источник роста производительности и дохода. Так, низовой динамизм играл ключевую роль в хорошей экономике прошлого: в материальном прогрессе, включенности в экономику и удовлетворенности своим трудом. А восстановление этого динамизма сыграет важнейшую роль в возрождении хорошей экономики. Ужасное положение, в котором в настоящее время находятся финансы большинства западных государств, делает потребность в этом восстановлении еще более настоятельной.
Чтобы принять меры — хорошо продуманные меры, — правительства также должны иметь представление о том, каким путем нужно двигаться вперед. Им придется выработать элементарное понимание того, как в отлаженной современной экономике сфера бизнеса порождает динамизм. Это органическое, а не механическое порождение, если воспользоваться терминологией Бергсона и Барзена. Это не упорядоченная система: это система, поставленная с ног на голову внутренними инновациями и безумными попытками их создателей. Для вмешательства понадобятся интуиция и опыт, без них оно будет опасным. Однако у нынешнего Вашингтона мало опыта, связанного с бизнесом. В регулирующих органах немногие имеют значительный опыт работы в частном секторе, а кое-кто, по слухам, никогда даже не переступал порога офиса! Лишь немногие законодатели большую часть своей карьеры провели не в своих юридических фирмах, а в какой-то другой сфере бизнеса. В 2012 году Вашингтон наглядно показал свою наивность, когда конгресс подсчитал, что отмена налоговых льгот, введенных Бушем (которые стоили около 500 миллиардов ежегодно), обойдется в 800 миллиардов долларов годового внутреннего продукта, если вместо них не будут сокращены какие-то другие налоги. Без оценок того, во что безрассудный дефицит, вызванный урезанием налогов при Буше, уже обошелся инновациям, а следовательно, и инвестициям, тем более без оценки того, как сокращение дефицита отразится на инновациях в будущем, было неясным, ляжет ли отмена этих налоговых льгот тяжелым бременем на занятость или же рынок труда, наоборот, взлетит вверх под действием новообретенной уверенности предпринимателей в своем будущем. «Мы просто не знаем», как однажды заметил Кейнс по схожему поводу.
Следовательно, для того, чтобы государство начало заботиться о динамизме, потребуются государственные чиновники, обладающие практическими знаниями о том, как рождаются инновации и какие препятствия для них создаются в различных индустриях — от промышленного производства и банковского дела до здравоохранения и образования. Американские отцы-основатели исходили из того, что конгресс должен был состоять в основном из людей, на время прервавших свою частную деятельность, главным образом занятия бизнесом — как на крупных фермах, так и на фабриках, в конторах и лавках. Таким образом, сенаторы и члены палаты представителей должны были приходить из мира бизнеса и возвращаться обратно, когда срок действия их полномочий подходил к концу.
Но если этот метод больше неприменим, требуется иной подход. Рассмотрим сотрудников регулирующих органов. Желательно, чтобы они прошли практику в паре отраслей или специальностей. Эти специалисты, расходы на подготовку которых будут сопоставимы с расходами на подготовку экспертов по бизнесу, бухгалтеров и других специалистов такого рода, будут ожидать сопоставимого дохода, иначе немногие пойдут работать в эту область. Практиканты будут приобретать опыт и развивать чутье. Может быть, они и не постигнут глубин динамизма, но получат рабочее представление о том, с какими выгодами и издержками могут быть сопряжены разного рода ограничения.
Подобная практика была бы полезна и для законодателей, но им требуется более общая подготовка. Чтобы законодатели могли стать умелыми проводниками перестройки частного сектора в духе динамизма, им понадобятся чутье и рассудительность. Это потребует определенного образования. Кейнс как-то заметил, что экономику изучают не потому, что тот или иной теоретический результат, полученный в стандартных работах, имеет существенную ценность, а потому что для практика это способ научиться задавать правильные вопросы. Возможно, нечто вроде французского Института политических исследований (Science Po) или китайских аспирантских программ для руководителей можно было бы учредить и в других странах, включая Америку. Но есть опасность того, что основные представители законодательной власти попадут под влияние гуру с сомнительными идеями. Лучше создать систему, побуждающую их самостоятельно читать и обсуждать прочитанное. Законодатели могут найти литературу, которая даст им первоначальное представление о том, как инновации работали в прошлом, а также в некоторой степени и о том, как они должны работать в будущем. Об истории великих инноваций они могут прочитать в книге «Они сделали Америку» Гарольда Эванса и в «Рассвете инноваций» Чарльза Морриса. Что касается системы инноваций, они должны прочесть классическую работу Хайека «Конкуренция как процедура открытия», «Как происходит прогресс в медицинских знаниях» Ричарда Нельсона и «Рискованную экономику» Амара Бхиде. По теме корпоративизма они могут начать с «Возвышения и упадка народов» Мансура Олсона. Моя книга, хотя она учитывает все эти аспекты, указывает на культурные ценности, лежащие в основе динамизма, и на силы, которые ополчились против него.
