В саду было не лучше, потому что тени мертвецов были и там. Однажды светлым утром, когда Сабрина после верховой прогулки по открытой равнине к отдаленной реке возвращалась домой, ей показалось, что она увидела фигуру девочки, которая резко бежала к ней по узкому деревянному мостику через овраг за домом. Она была в странной просторной одежде. Перои, спокойный пегий мерин, тоже ее увидел и задергался, чуть не сбросив Сабрину. Но это оказался просто обман зрения, игра солнца и тени в кустах бамбука…
Зобейда, чувствуя беспокойство своей хозяйки, стала спать на паласе в ногах ее кровати. Сабрина стеснялась своих страхов, однако присутствие Зобейды ее успокаивало, и она не отсылала ее прочь. Эмили, которая однажды застала ее в сумраке комнаты застывшей в испуге, она объяснила это так: «Здесь есть кто-то, кто очень несчастен. Мне кажется… это была я».
В начале января Маркос вернулся из поездки на юг и забрал Сабрину домой в Каса де лос Павос Реалес. Как и Эмили, его поразили худоба и бледность Сабрины. До последней поездки на юг он никогда после их свадьбы не покидал ее более, чем на двое суток. Поэтому он не замечал перемен в ней, они происходили очень медленно. Теперь же, увидев ее после нескольких недель отсутствия, он был поражен и не на шутку взволнован.
— Это только из-за ребенка, — успокоила его Сабрина. — Со мной все в порядке, уверяю тебя. Я чувствую себя гораздо лучше. Доктор сказал, что это вполне нормально, и тебе не стоит беспокоиться. Теперь, когда я дома, снова в дорогом Павос Реалес, я скоро поправлюсь, вот увидишь. Просто я очень скучала по тебе и по дому.
После возвращения в Дом павлинов ее настроение, естественно, улучшилось, и кожа приняла обычный цвет.
Хуанита редко навещала ее в эти дни, поскольку близилось время рождения ее собственного второго ребенка и она предпочитала оставаться дома. Но когда Маркос уезжал, Сабрина проводила много времени в Гулаб-Махале, болтая и смеясь с Хуанитой и Азизой Бегам, играя со своей кузиной, пухленькой черноглазой дочерью Хуаниты.
Она находилась там ранним золотым утром в начале февраля, когда у Хуаниты начались схватки. Она хотела остаться с нею, но Азиза Бегам и сама Хуанита не позволили ей этого.
— Отошли ее, мама, — шептала Хуанита, лоб которой был покрыт капельками пота, — англичане не такие, как мы. Они ничего не рассказывают своим девушкам о таких вещах. Ее роды будут тяжелыми, и мы можем ее преждевременно перепугать.
— Успокойся, кто лучше меня знает об этом? — кивнула Бегам. — Ей действительно придется трудно. Она не создана для того, чтобы рожать детей. Ой, ой, ой! Я ее отошлю, не беспокойся. Расслабься, дочь моя, через некоторое время сын моего сына будет у меня на руках.
Азиза Бегам сунула в рот лист бетеля и вышла, чтобы приказать заложить карету и успокоить взволнованную Сабрину:
— Не беспокойся, это время приходит для всех женщин, кто из нас может этого избежать? Никто, моя птичка, никто! Это говорю тебе я, родившая много детей.
Эта полная женщина, свекровь Хуаниты, всегда казалась Сабрине странной, но сейчас, совершенно неожиданно, она увидела ее совершенно в другом свете. Она увидела в ее ярких глазах доброту и мудрость, ранее скрытые от нее под полной и морщинистой маской лица. В этих маленьких пухлых руках таились сила и твердость духа. Внезапно она увидела исчезнувшие прелесть и обаяние этой пожилой бесформенной женщины, которая всю жизнь была подругой Анн-Мари.
Повинуясь внезапному порыву, Сабрина схватила ее руку и прижалась к ней щекой. Бегам обняла ее. Удивительно, как приятно и успокаивающе было положить свою голову на пахнущее сандаловым деревом мягкое плечо.
— Теперь поспеши, дочурка, и возвращайся в дом своего мужа. Я пришлю тебе весточку, когда сын моего сына появится на свет. — Пожилая женщина потрепала Сабрину за плечо и незаметно смахнула слезу, появившуюся в уголке глаза.
Сын Хуаниты родился до восхода луны: крепкий черноволосый малыш со светлой кожей матери и темными глазами отца.
— Он родился в хороший час, — сказала Бегам. — Ну, ну, не плачь, крошка! Ты будешь великим королем, и у тебя будет семь сыновей.
Когда прохладный сезон подходил к концу, и снова стала наплывать удручающая жара, Сабрина все реже и реже стала выходить из дома. Ее маленькая фигурка потяжелела, ее формы исказил будущий ребенок. Она испытывала значительные неудобства от модных в то время узких платьев с тесемками, и Хуанита уговорила ее носить дома свободные и более удобные восточные одежды. Эта новость крайне шокировала леди Эмили, но с наступившей жарой Сабрина нашла свободные, легкие шелковые восточные наряды невероятно удобными по сравнению с плотно прилегающими платьями с множеством нижних юбок, согласно европейской моде.
Бартоны снова отбывали в Симлу, и Эмили хотела, чтобы Сабрина отправилась с ними, но та наотрез отказалась покидать Павос Реалес, несмотря на то, что Маркос поддерживал тетю.
— Тебе нехорошо оставаться здесь в жару, дорогая, — увещевал ее Маркос. — Ночи уже становятся душными, а сейчас только первая неделя марта. Апрель — плохой месяц на равнинах, а май еще хуже. Поезжай сейчас со своей тетей в горы, и я приеду к тебе в конце мая, обещаю.
Но Сабрина стояла на своем:
— Твоя мама не уезжала в горы, когда готовилась рожать, Хуанита тоже. Кроме того, моему сыну предстоит провести детство в этой стране, как и тебе, поэтому он должен быть привычным к жаре. Тебя ведь жара не беспокоит. Только я ее чувствую, потому что родилась и выросла в холодной стране. Это твой дом, и я хочу, чтобы мои дети родились здесь.
Но в конце концов она согласилась уехать, но только не в марте. В связи со своими делами, Маркос должен был оставаться в Оуде до мая. Она останется в Павос Реалес, пока он не закончит их, и затем они вместе отправятся в горы.
Таково было решение, и Бартоны, которые гостили в Павос Реалес на пути в горы, тепло попрощались с ней и отправились в Симлу.
Сабрина уже не могла участвовать в верховых прогулках с Маркосом и часто чувствовала себя одиноко в Каса де лос Павос Реалес в первые недели наступившей жары. Эмили была в Симле, а Хуанита не могла покидать Гулаб-Махал, а в доме на берегах Гумти редко появлялись гости. И все же Сабрина не находила свое уединение утомительным. Она любила высокие белокаменные комнаты, прекрасные портреты, резьбу и ковры, привезенные старым графом из Испании, темную, мерцающую дьявольщину прекрасного Валаскеса, картины которого висели на стене огромной гостиной, запахи апельсиновых деревьев и фонтаны воды, плещущие во внутренних двориках. Она любила цокот копыт, предупреждавший ее о возвращении Маркоса, и их совместные прогулки поздним вечером по вымощенной камнем набережной.
