Она была переполнена счастьем, не подвластным никому, и его никто не мог испортить. Ей казалось, что ее окружает стена, искристая прозрачная стена, сквозь которую она могла видеть посторонний мир, но которая защищала ее от агрессивной внешней среды, как стеклянные стены теплицы охраняют молодые побеги от холодного восточного ветра. Она любила, и все ей отвечало взаимностью. Ее обожали, пестовали и охраняли. Ей казалось, что весь мир вокруг прекрасен, жизнь простиралась перед ней, как покрытая зеленой травой тропинка, окруженная цветами, по которой она пойдет вместе с Маркосом, рука об руку, спокойно, счастливо, не торопясь…
К концу апреля далеко на севере шах Шуя в сопровождении британского конвоя Макнатена вступил в Кандагар. Эмир Дост Мохаммед скрылся со своими людьми, не дожидаясь прихода тяжело вооруженной «Армии Индусов», а население Кандагара горячо приветствовало стареющего шаха Шую, что заставило Макнатена ошибочно предположить, будто все население Афганистана с радостью встретит марионеточного эмира и смещение Дост Мохаммеда. Это его убеждение не поколебал даже тот факт, что «Приветственная демонстрация», организованная двумя неделями позже, полностью провалилась, ввиду абсолютного отсутствия на ней возмущенного афганского населения.
В последнюю неделю апреля Маркосу снова предстояло уехать на юг. Отец Анн-Мари после ухода со службы в Ост-Индской Компании приобрел земли на побережье Малабара и начал новую жизнь плантатора. Его поместье приносило большой доход, и он умер состоятельным человеком. Анн-Мари была его единственной наследницей, и после ее смерти вся собственность переходила ее детям, Маркосу и Хуаните. Старый управляющий их дедушки, заботившийся о поместье многие годы, умер прошлой осенью, и именно этот факт заставил Маркоса поехать туда в начале прохладного сезона. Он назначил нового управляющего и вернулся довольный — поместье осталось под надежным присмотром. Однако сейчас он получил известие о том, что новый управляющий умер от укуса змеи, а также о недовольстве, зревшем среди кули, нанятых для работы в поместье.
Обсуждая эту проблему, Маркос и Вали Дад решили, что целесообразнее всего будет продать поместье Малабар и вложить деньги в Оуд, поскольку эта собственность располагалась слишком далеко, и ею трудно было управлять через вторые руки и на большом расстоянии (что подтверждали последние новости). Пообещав вернуться в конце мая, они выехали на юг в конце апреля.
— Я не задержусь, дорогая, — успокаивал Сабрину Маркос. — Я вернусь до конца мая, обещаю.
Но Сабрину это не успокоило:
— Почему ты должен ехать? Почему Вали Дад не может поехать один? Маркос, ты не можешь оставить меня одну сейчас! Я этого не перенесу. Я боюсь.
— Что случилось? Чего ты боишься, сердце мое?
— Я не знаю. Я знаю только, что не могу тебя отпустить. Пусть Вали Дад едет один.
— Мы должны ехать, моя дорогая, — сказал Маркос, нежно обнимая ее. — Если в одиночку и поедет кто-то, то это должен быть я. Вали Дад едет только помочь мне. Если он поедет один, у него будут неприятности с местными властями, ведь он родом не с юга, а из Оуда. Когда мы избавимся от этих поместий, у нас не останется никаких дел на юге. Разве это тебя не радует? Я никогда больше не уеду от тебя дольше, чем на день.
— Ты больше думаешь о деньгах, чем обо мне, — заплакала Сабрина.
— Это не так, дорогая. Но эта недвижимость действительно дорого стоит, и половина ее принадлежит Хуаните. Если мы промедлим, плохое управление и другие возникшие проблемы могут снизить стоимость поместья. Неужели ты допустишь лишить Хуаниту значительной части наследства, оставленной ее матерью, только потому, что я предпочел остаться со своей женой и отказался от трудной и утомительной поездки для решения деловых вопросов? Я не верю в это!
На время своего отсутствия Маркос намеревался отослать Сабрину к тете, собирающейся отправиться в горы, чтобы она находилась под присмотром. Но, к сожалению, сэр Эбенезер написал из Симлы, что леди Эмили перенесла сильный приступ малярии, и хотя она уже пошла на поправку, состояние ее здоровья все еще внушает опасение. Прочитав письмо, Маркос понял, что сейчас бессмысленно посылать жену под присмотр больной женщины. Леди Эмили была бы не в состоянии приглядывать за ней. Сабрина также не смогла бы ухаживать за больной женщиной.
— Она должна переехать ко мне, — сказала Хуанита. — Я знаю, она не хочет покидать Павос Реалес, и здесь явно прохладней, но ее не следует оставлять одну. Сейчас одиночество ей противопоказано. Привези ее ко мне, Маркос. Это продлится всего несколько недель, а как только ты вернешься, мы отправимся в горы. Роды должны быть в конце июня, а до этого мы много дней будем на прохладном воздухе. Присмотри за моим мужем, и быстрей возвращайтесь.
Итак, Сабрина переехала из Каса де лос Павос Реалес в розовый дворец в Лакноу, откуда со слезами проводила Маркоса и Вали Дада, стоя под усыпанными золотыми соцветиями деревьями в саду Хуаниты.
Проезжая под аркой, Маркос обернулся в седле и увидел ее хрупкую фигурку под сенью тенистых деревьев, увидел ее белую кожу и золотистые локоны на фоне цветастого и пышного восточного наряда. В ту секунду он от всего сердца пожалел, что покидает ее. Но он был уверен, что это ненадолго…
Казалось, с его отъездом сверкающий мир, полный красоты и умиротворения, в котором жила Сабрина, лопнул, как лопается хрупкий, переливающийся всеми цветами радуги мыльный пузырь от прикосновения руки. Она скучала по нему, и эта тоска не уменьшалась, а росла с каждым днем. Ей также недоставало прохладных комнат Павос Реалес и спокойного простора парка, окружающего поместье.
Гулаб-Махал, Дворец Роз, был весьма шумным местом, а его комнаты, стены которых были выкрашены, покрыты резьбой или украшены разноцветным мрамором и сверкающим перламутром, а окна — резными каменными наличниками, были удушливо жаркими. Под многочисленными, украшенными резьбой балконами, располагались вымощенные дворики и сады апельсиновых, манговых и других деревьев. Все это ограждали высокие стены, расчленившие суетный город на шумные базары, мечети, зеленые сады и фантастической красоты дворцы.
День и ночь за стенами Дворца Роз шумел большой город, наполняя маленькие, душные и жаркие комнаты какими-то звуками, а мази и эссенции Азизы Бегам и женщин гарема добавляли к этому приторные запахи сандалового дерева, розового масла, с ними сливался запах перетопленного горячего масла из молока буйволиц, а также карри и асафетиды, идущий из кастрюль в кухонных двориках. Даже ночи не приносили долгожданной тишины: из лабиринта улиц слышалась дробь тамтамов, завывание флейт и треньканье ситар, лай собак париев, крики детей, бряцание вооруженных всадников, проезжавших по узким улочкам, или же пьяные крики гуляк, возвращавшихся домой после очередного дебоша во дворце короля.
