в очередном приступе отчаяния, так и не придумав, за что еще зацепиться в поисках информации.
«Он жив. Жив!» – неотвязно крутилось в голове. Издатель произнес это утвердительно, и в его тоне слышалось нечто поважнее страха потерять щедрого спонсора. Похоже, он знал гораздо больше меня. Живчик, судя по всему, тоже. Да что там говорить, мне уже начинало казаться, будто я безнадежно уступаю в уровне осведомленности – и, кстати, интеллекта – всему человечеству, а по догадливости не превосхожу вот эту самую деревянную лавочку.
– Деточка… эй, не знаю, как вас зовут, – вдруг раздался сверху чей-то голос, и, подняв голову, я узрела два огромных «глаза» бинокля, уставившихся прямо на меня.
В приступе дежавю я тут же поспешила отскочить на край лавки. Вдруг меня надумают окатить помоями, ошпарить кипятком, расстрелять из рогатки или…
– Да вы не бойтесь! Неудобно вышло в прошлый раз, не разобралась толком… Поднимитесь, поговорим.
Ага, и не подумаю! Боюсь, новой порции отравы мой организм уже не выдержит. И все же… Что-то в тоне дамы, который теперь звучал гораздо мягче и почти виновато, удержало меня на месте. А она, убрав бинокль, уже приветливо махала с балкона какой-то белой тряпочкой, кажется, мокрым носком, который хотела повесить сушиться.
– Считайте, что я выбросила белый флаг, – улыбнулась пожилая женщина. – Не обижайтесь на меня, я и так измучилась угрызениями совести. Ну не заставите же вы бегать по лестнице немощную старуху! Поднимайтесь. Код помните?
И я решила рискнуть. Правда, оказавшись на втором этаже, помедлила, живо вспомнив об изобретательности и прыти «немощной старухи». Не успела я нажать кнопку звонка, как она открыла, и я инстинктивно отпрыгнула от двери.
– Как хорошо, что вы вернулись, я уже думала вас разыскивать! Кстати, можно на «ты»? – тепло улыбнулась хозяйка, приглашая войти. – Попьем чайку, не возражаешь? Прости за бардак, я затеяла стирку. Балкон-то крошечный, надо пользоваться моментом, пока жарко. Раньше белье сушили по старинке на улице, но теперь это, кажется, совсем архаизм…
Бегло осмотрев доступное взору пространство и пробежав глазами по седовласой даме, я мгновенно все поняла. Похоже, мне удалось развить в себе неплохую склонность к дедукции, раз я тут же нарисовала картину жизни бывшей преподавательницы. Хорошо поставленный и закаленный многочасовыми лекциями голос звучал с похвальной для ее лет бодростью, но неверная походка вразвалочку и притаившаяся у двери трость выдавали проблемы со здоровьем. Ей действительно было тяжело спуститься даже к подъезду – как же она справлялась в одиночку?
«Трешка», хотя и хранившая интеллигентский налет благодаря старому пианино с разложенными на пюпитре нотами и огромным, во всю стену, книжным шкафом, производила удручающее впечатление. Очевидно, сил у хозяйки хватало лишь на минимальную уборку средней комнаты, в которой она и обитала. Но даже здесь на всем лежал толстый слой пыли, особенно заметный в такой солнечный день, как сегодня. Квартире явно требовался ремонт, а ее обитательнице – участие добрых, неравнодушных людей.
– Позвольте, помогу. – Я подхватила стоявший на пороге балкона таз, и вскоре все белье было развешано в соответствии с пожеланиями хозяйки. Потом выяснилось, что к чаю – помимо непосредственно чая – в доме ничего нет, и я сбегала в ближайший магазин за продуктами. По возвращении сестра Боба властно стребовала чек, после чего попыталась силой впихнуть мне деньги. Стоило огромных трудов уговорить принципиальную даму забыть о небольшой сумме, заверив, что угощаемся за счет издательства, которому в моем лице требуется ее помощь.
– Только не вздумай меня жалеть, Риточка, – с достоинством изрекла сестра Боба, когда я предложила ей свои услуги в нелегком деле уборки. – Не позволю гостям тряпками махать! Ко мне соцработник приставлен. К тому же регулярно приходят две помощницы, Борькины верные поклонницы. Столько лет прошло, а не забывают старуху… Но сейчас лето: одна на даче безвылазно сидит, другая с внуком отдыхать укатила, вот и колупаюсь до сентября одна.
– Этих поклонниц, наверное, в свое время было пруд пруди? – Я откусила конфетку, радуясь возможности узнать хоть что-нибудь.
– Да уж, когда-то здесь было не протолкнуться! Сидели на лестничных клетках, на улице, периодически расписывали подъезд – соседи ругались страшно, а мы за свой счет стены перекрашивали! Потом поутихло как-то, он тут уже не жил, и можно было вздохнуть спокойно. А после… После этой аварии снова началось. Чуть ли не мемориал устроили, цветы складывали у двери. Но это еще что, главное, объявилось какое-то циничное хамье. Бродили вокруг, пытались втереться в доверие и что-нибудь вынюхать. Такие вопиющие ситуации иногда случались…
На воображение я никогда не жаловалась, вот и теперь, внимая рассказу моей новой знакомой, я без труда мысленно перенеслась в конец восьмидесятых. Страну лихорадило от реформ, выживали люди с трудом, героев недавнего прошлого забывали – и в такой непростой момент одна неутомимая преподавательница языков носилась с идеей организовать концерт в память о своем брате, известном когда-то певце. Разумеется, от нее отмахивались все, к кому она обращалась: мол, денег нет, не майтесь дурью, а лучше подумайте-ка о собственной жизни на нищенскую в ту пору зарплату.
– Меня просто колотило от негодования! – Даже сейчас крупные мягкие черты моей собеседницы исказила злоба. – Так запросто взять – и забыть человека, отмахнуться от памяти, словно его и не было вовсе! Ладно, признаю, я и сама хороша. Родители умерли в середине восьмидесятых, и после этого мы с братом общались крайне редко, каждый жил своей жизнью. Но все же он кое-что сделал в творческом плане, и забыть это… уму непостижимо! В отчаянии я даже обратилась к этому проныре, Борькиному администратору, хотя всегда его ненавидела…
Я в который раз пожалела, что на беседу с важнейшим в моем «расследовании» свидетелем теперь не было ни малейших шансов. Разве что и правда спуститься в преисподнюю – где ему, судя по гневу Нины Николаевны, было самое место. Якобы он не только выматывал Боба жестким гастрольным графиком, но и спаивал, заставляя уважить общением «нужных людей», а еще изобретательно обирал, подсовывал каких-то вульгарных девиц, ссорил с близкими…
– Его величество едва удостоил меня вниманием, – презрительно фыркнула сестра певца, подливая мне чай. – И слушать не захотел, буркнул что-то и бросил трубку. А у меня ведь остались кое-какие ноты брата, еще с юности, неизданные песни… И вскоре здесь объявился один прощелыга, совсем юнец, якобы обговорить вопрос с концертом. Я на минутку отвлеклась, а тот уже по комнате мечется, рыщет. Так и выгнала мерзавца, а ноты хорошенько запрятала.
Когда надежды устроить концерт рухнули окончательно, Нина Николаевна решила
