поиске и исследовании смысла жизни, на сей раз – обведенной черным фломастером смерти. Но смерть одновременно подчеркивает жизнь, фиксирует, показывает ее как нечто сущее, не позволяя ей изо дня в день оборачиваться фикцией.
В последнем романе Балабана ставятся серьезные вопросы, а ответы на них даются уклончивые: “Можно ли ненадолго перестать умирать? Перестать причинять страдания? Или жизнь – это лишь обжигающая и давящая боль, бессмысленная клякса, след нашего биологического и личностного распада?” И даже в такой жизни случаются волнующие моменты, когда снисходит свет, и у Балабана они неизменно связаны с преодолением плоского мира. Поэтому Эмиль где-то на Кипре должен подняться вместе с Еновефой на вершину горы, к православной часовне, к золотой полосе света, к центру креста, где нет “справа и слева”, где уже даже нет “наверху и внизу, далеко и близко”. Должны существовать моменты, когда человек перестает быть “подлецом, который стоит на своем”; должны существовать жемчужины дней человеческих: “В неожиданном порыве она обхватила его за шею, и, слившись в долгом поцелуе, они перестали различать, где начинается один и заканчивается другой”.
Эта рецензия была, пожалуй, лучшее из всего, что я читал в тот вечер. После нее я добрых три четверти часа продирался сквозь рассказ, которому было далеко до балабановской лаконичности.
Мне полегчало, только когда я закончил читать и настала очередь вопросов из зала. Кто-то спросил о моем эссе, которое не так давно появилось в том же “Респекте” и в котором я несколько прекраснодушно (как того и требовал формат новостного еженедельника) разграничивал желание и страсть. Желание превращает нас в должников, а страсть наполняет душу – так звучал мой главный тезис. Короче говоря, мне казалось, что все вокруг чего-то хотят, но мало кто занимается чем-то самозабвенно; все чего-то жаждут, но никто не способен со страстью отдаться какому-то делу.
Но потом слово взял лысый мужчина, который не пропускал почти ни одного авторского чтения и обычно задавал каверзные вопросы. На этот раз ему хотелось знать, как выглядел бы мой рассказ, если бы его написал:
а) Милан Кундера,
б) Михал Вивег[24].
– Вы хотите, чтобы я представил себя Миланом Кундерой, который по ошибке написал мой рассказ, а теперь хочет переделать его под себя? – уточнил я.
– Можно сказать и так.
– По-моему, это бессмысленный вопрос.
– Ну почему же… – раздался голос литературного критика Иржи Травничека.
– Так, может, Иржи, ты сам на него и ответишь?
– Но задали-то его тебе.
– Задали мне, но было бы интересно послушать, как Иржи Травничек ставит себя на место Яна Немеца, который представляет себя Миланом Кундерой, который по ошибке написал рассказ Яна Немеца и теперь правит его под себя. Может быть, тогда все же станет понятно, что вопрос бессмысленный, – отбивался я.
– Так значит, вы мне не ответите? – поинтересовался Фантомас, сверкая лысиной.
– Если бы этот рассказ написал Кундера, в нем было бы больше иронии. А если бы его написал Вивег, он был бы, пожалуй, смешнее. Вы это хотели услышать?
Дискуссия длилась еще какое-то время; потом я подписал несколько книжек и спустился вниз, на Елизаветинскую сцену. Почти за каждым столом сидели знакомые: мои школьные друзья, парочка социологов, коллеги из издательства, объединившиеся с людьми с филфака, кое-кто из Академии Яначека, девушки из танцевальной группы “Филигрань”, народ из “ХЛОПа” и – в придачу – завсегдатаи авторских чтений. Я вдруг понял: кого я здесь практически не знаю, так это Нину. Я на секунду растерялся, увидев, что она стоит через двор от меня в очереди за пивом.
Описав по двору неровный круг, чтобы поприветствовать знакомых, я по дороге подобрал Нину. Мы взяли стулья и пристроились к столу, за которым уже успели перемешаться разные компании.
– Прошу внимания! – объявил я как можно громче. – Это Нина.
Кто-то протянул ей руку, кто-то просто помахал, и разговор вернулся в прежнее русло.
– А подруги твои где? – спросил я ее.
– Ушли в другое место, здесь было слишком людно. Мне уже, наверное, тоже пора.
– Но ты же вернешься?
– У тебя здесь куча друзей, не хочу тебя у них отнимать.
– Тогда дай мне наконец свой телефон.
– Наконец? Ты у меня его еще не просил.
Я набрал ее номер и смотрел, как она сохраняет меня в списке контактов на своем стареньком обшарпанном телефоне.
– А Нина здесь, собственно, как очутилась? – спросил кто-то.
– Совершает межпланетную экспедицию из Оломоуца, – ответил я.
– И прямо сейчас происходит близкий контакт третьей степени? – поинтересовался Томми.
– Примерно так. Мы с Томми вместе устраиваем летнюю школу, – пояснил я Нине и снова повернулся к Томми: – Нина всегда хотела стать хлопушкой.
– Она бы нам точно пригодилась.
– К сожалению, я в это время буду в Бари.
– В Бари в баре? – пошутил Томми.
– В Бари в няньках.
– Я Марта, – представилась Марта, выходившая куда-то позвонить.
– Марта солистка из “Будуара пожилой дамы”[25], и “ХЛОП” – это прежде всего ее идея.
– Это мой аспирантский проект, – уточнила Марта, оглядываясь, куда бы сесть.
Томми уже было поднялся, чтобы принести ей стул, но Нина уступила свое место.
– Меня ждут подруги, – пояснила она.
– Но ты же меня не боишься, правда? – спросила Марта. – Не такая уж я и знаменитость.
– Теперь точно станет бояться, – заметил Томми.
– Я никого не боюсь. И я еще вернусь, – ответила Нина, невольно подражая супергерою.
Едва она ушла, кто-то потряс меня сзади за плечо.
– Ух ты! А это кто был? – спросила Ева, одна из танцовщиц.
– Это была Нина, – сообщила Марта. – И, как ни странно, она меня не боится. Неплохое начало.
– А она кто? – продолжала допытываться Ева.
– Хлопушка, – пожал плечами Томми.
– Хлопушка? – рассмеялась Ева.
– И ничего смешного! – возмутился Томми.
Мы с Мартой и Томми немного пообсуждали организацию “ХЛОПа”, а потом они ушли и я, улучив минутку, написал Нине эсэмэску: Ты как? Мне подойти?
– А-а-а, господин писатель, – подгреб ко мне бывший одноклассник и приобнял за плечи. – Чувак, было здорово. Знаешь, что я вспомнил? Как мы в девятом классе писали сочинение, и ты и для меня кусок сварганил. Помнишь? Училке, блин, даже в голову не взбрело, что на сочинении можно списывать. Ты-то свое уже закончил, а потом прочитал мою бредятину и написал мне на бумажке какой-то убойный конец. А я просто перекатал его в тетрадь.
Я проверил телефон, но от Нины ответа не было. Оглядевшись по сторонам, я решил, что здесь уже вполне обойдутся и без меня.
Нина с подругами попивала квас на террасе кафе с монастырским меню. Довольно милое местечко: посетители сидели на старых бревенчатых лавках, какие раньше стояли перед деревенскими пивными, над столами мигали фонарики, и надо всем этим высились узкие башни собора Петра и Павла. Тут же, за оградой, у монашек был розарий, из которого ночью доносился такой аромат, словно кто-то на пульте включал розы на максимум.
– Я совсем забыл про это место.
– Мы рады, что нам удалось показать
