тебе Брно, – прокомментировала Нина.
– Они вот-вот закроются. Они только до одиннадцати, а сейчас полдвенадцатого, – сообщила Алена.
– Я все равно уже подустала, – отозвалась Итка. – Мне бы домой пойти. Мы вчера допоздна ждали Нину и не выспались.
Девушки расплатились, и мы все вместе вышли из кафе. На всякий случай я ухватил Нину за руку, чтобы дать ей понять, что домой еще рано.
– Прогуляемся перед сном? – предложил я Нине, когда мы простились с ее подругами.
Мы направились по безымянному переулку, который позднее назвали в честь Вацлава Гавела, к смотровым площадкам возле собора. Оттуда открывался вид на железнодорожный узел и южную, индустриальную часть города. Хотя была уже полночь, жизнь на скамейках и каменных парапетах бурлила вовсю: парочки и компании раздували последние угольки догоревшего дня, а какая-то девушка даже играла на гитаре. Мы остановились неподалеку и слушали, как она поет “Любовь подобна вечерней звезде”[26] – я никогда раньше не слышал эту песню в женском исполнении. В какой-то момент девушка сфальшивила и, резко дернув по струнам, рассмеялась. Да, Вацлав Грабье – это совсем, совсем другая эпоха.
– У тебя такие большие губы, – сказала вдруг Нина, – почти негритянские. Я их когда-нибудь нарисую.
– Это чтобы лучше тебя целовать, – ответил я и обхватил ладонями ее лицо. – Ночуешь сегодня у меня?
– У тебя? – засомневалась Нина. – Ну не знаю… А ты не съешь меня, как волк?
– Только чуть-чуть надкушу.
– Не уверена, что это хорошая идея, – не сдавалась Нина. – За пижамой придется заходить…
– А моя футболка не годится?
– Да мне еще всякое другое нужно… И да, заранее предупреждаю: пижама у меня дурацкая.
– Так что, отправляемся за пижамой?
– Или ты меня просто проводишь до дома.
Мы прошли через Денисовы сады и спустились по Студанке на Копечную, где у Нины было временное прибежище.
– Я на пять минут, – сказала она, подмигнув, а потом добавила: – Если через пятнадцать минут не вернусь, значит, я осталась у себя.
Да, подумал я, тут есть некая симметрия: вчера она ждала меня перед домом, а сегодня я ее. Неужели и вправду прошло только двадцать четыре часа? Иногда жизнь долго запрягает, но быстро едет.
Из кабаре “Шпачек”, что было прямо напротив, высыпала кучка людей; я увидел среди них одного знакомого поэта и помахал ему.
– Чего ты там торчишь, как дохлый трубадур? – прокричал он мне через дорогу.
– Я уже свое оттрубил.
Словно в подтверждение моих слов на лестнице дома зажегся свет, и спустя минуту Нина уже была внизу.
– Ничего, если я по дороге выкурю сигарету? – спросила она.
– Ну, если ты взяла зубную щетку…
– Черт! Я сейчас.
Нина снова заскочила в дом, а я снова прислонился спиной к стене.
– Опять сбежала? – донеслось с другой стороны улицы.
– Без паники, сейчас вернется. Пошла за зубной щеткой.
– Ну и славно. Зубная щетка в сумочке сулит многое, – изрек поэт.
Мы пришли ко мне; я открыл дверь и пригласил Нину войти. Из прихожей мы свернули не направо, в кухню, а налево, в комнату. Я включил свет, и в темных окнах появились наши отражения. Мы так и стояли вместе с ними – Нина осматривалась по сторонам, и Нина в стекле делала то же самое.
– Будешь что-нибудь?
Она покачала головой.
– Ну и хорошо, потому что у меня почти ничего нет. Воды?
– Не ходи никуда.
Мы обнялись.
– Спать? – спросил я.
– Мне еще нужно в душ.
– Тогда иди первая.
– Нет, давай ты.
Когда я вышел из ванной, Нина сидела в кресле, обняв колени, и смотрела в темный сад.
– Твое полотенце на стиральной машине, – сказал я.
Я погасил большой свет и включил лампу на подоконнике. Забравшись в узкую кровать, я ждал Нину. Услышал, как она включила душ, потом наступила тишина – Нина намыливалась. Потом снова зашумела вода – Нина смывала с себя пену. Через какое-то время зажурчала вода в раковине – Нина чистила зубы. Наконец дверь ванной открылась. Пижама, в которой появилась Нина, была действительно дурацкой.
– А я тебя предупреждала, – сказала она, забравшись под легкое одеяло и прижавшись ко мне.
Мы погасили лампу и несколько минут всерьез думали, что будем спать. Но потом я освободил Нину от верха ее дурацкой пижамы и почувствовал на себе тяжесть ее грудей. Судя по всему, к своим двадцати годам она уже знала, как они действуют на мужчин: потеревшись ими об меня, она вложила сосок мне в рот.
– Я знаю, это прозвучит как отговорка, но у меня сейчас месячные, – через некоторое время прошептала она.
Я задумался над ее словами – интересно, они только звучали как отговорка или отговоркой и были, – но потом решил, что это неважно.
– Вряд ли они дольше, чем на неделю, – прошептал я в ответ в темноту.
– Ну, иногда они тянутся бесконечно.
– Бесконечно тянется совсем не это.
Мы вслепую ощупывали друг друга. Ее тело еще казалось мне чужим, я пока не измерил его своими руками и пальцами. Оно то ускользало, то неожиданно подставляло мне выступающие кости. У меня давно никого не было, и, наверное, в памяти сохранились какие-то старые мерки, которым Нина явно не соответствовала. Мне еще предстояло выучить ее тонкие руки и длинные бедра, плоский живот, острые ключицы и вытянутую, как у левретки, спину. Видимо, и с Ниной происходило что-то подобное: она блуждала по мне губами, словно рыба в мутной воде, не зная еще моего тела. В какой-то момент она спросила, не стоит ли ей спуститься ниже, но я ответил, что лучше я ее дождусь.
* * *
Утром я проснулся первым. В задернутые шторы уже снова било солнце, словно пытаясь их распороть. Я сходил на кухню за стаканом воды и, вернувшись, пустил в комнату немного света. Усевшись в кресло, я сосредоточенно наблюдал за тем, как Нина спит. Как Нина дышит. Прижимается головой к подушке. Из-под одеяла высовывается ее колено. Просыпаясь, она еле слышно причмокивает. Неохотно открывает глаза – ресницы словно застегнуты на липучку.
– Привет, Нина, это я.
в предыдущих сериях
В той необыкновенной печали, которая наполняет человека с момента, когда он, выйдя из детского возраста, начинает осознавать, что обречен неотвратимо и в жутком одиночестве идти навстречу своей будущей смерти, в этой необыкновенной печали, которая, собственно, имеет уже название – страх перед Богом, человек ищет себе товарища, чтобы рука об руку с ним приблизиться к покрытой мраком двери; и если он уже познал, какое бесспорное наслаждение доставляет пребывание в постели с другим существом, то считает, что это слияние двух тел могло бы продолжаться до гробовой доски; такая связь может даже казаться отвратительной, поскольку события-то развиваются на несвежем и грубом постельном белье и в голову может прийти мысль о том, что девушка рассчитывает остаться с мужчиной до конца своих дней, однако никогда не следует забывать, что любое существо, даже если его отличают желтоватая увядающая кожа,
