деле у меня не было на них ответа, который устроил бы эту огромную жемчужницу.
Вирго пытался убить меня, по сути, совершенно заслуженно, я первый начал геноцид его последователей.
Экандуга и Самдаль, хотя и были теми ещё гнидами, сначала обманом уничтожив элитный отряд клана Тизен, а потом напав на самого трёхглавого змея, лично мне ровным счётом ничего не сделали.
А Дарнака, несмотря на то, что из-за Шиито посланная кланом ассасинша едва меня не прикончила, я и вовсе решил прикончить буквально час назад, когда появилась возможность отдать его Дар япончику.
К тому же наш конфликт с этими четырьмя вполне можно было просто оставить в прошлом. В отличие, к примеру, от ситуаций с Самиганом, наверняка до сих пор не оставившим идею отыскать и вернуть Дьюллу, или с Палемом, даже сотня смертей которого меня бы не удовлетворили до конца.
Несмотря на свои планы и то, что было в прошлом, я не чувствовал по отношению к ним какой-то неизбывной ненависти, а они, скорее всего, уже и забыли о моём существовании.
Тем не менее, эти конфликты были отличным поводом. Как в целом для «общественности», так и для меня лично. Всё-таки я был честен с собой и с лёгкостью признавал, что не стал бы даже вспоминать об этих персонажах, если бы не смог поиметь с расправы над ними свою выгоду.
Можно было в ответ на вопросы моллюска начать заливать что-то про справедливость и месть, которую следует подавать холодной. Но смысла дальше пытаться натянуть сову на глобус, тем более перед такой как Тхалса, я не видел.
— Ответ на оба твоих вопроса будет примерно один. Я хочу прийти за их жизнями потому, что в прошлом им не повезло и я выжил в противостояниях с ними или их кланами. А ещё потому, что я могу это сделать, и не вижу причин отказываться от своих планов.
— Этой богине не нравится ответ нарушителя спокойствия. Эта богиня предпочитает, когда за действиями разумных существ стоят разумные причины. Эта богиня понимает, что не в силах этой богини изменить точку зрения нарушителя спокойствия. Эта богиня чувствует, что открытый конфликт с нарушителем спокойствия может быть опасен для этой богини. Эта богиня предлагает договор.
Хотя логика Тхалсы была куда примитивнее, чем у того же Катриона, их роднил чисто деловой подход к переговорам. Никаких лишних эмоций, только бизнес. И мне это очень нравилось.
— Я весь внимание.
— Нарушитель спокойствия обещает, что не тронет никого кроме названных нарушителем спокойствия четырёх богов. Эта богиня обещает, что не станет вмешиваться в действия нарушителя спокойствия. Эта богиня предпочитает порядок. Эта богиня вмешается и приложит все усилия для того, чтобы покарать нарушителя спокойствия, нарушившего данное нарушителем спокойствия обещание.
— Меня вполне устраивает. Я и сам хотел предложить то же самое. Но я хочу внести кое-какую поправку.
— Эта богиня интересуется, какую именно поправку хочет внести нарушитель спокойствия.
— Я не стану намеренно разжигать конфликтов ни с кем в твоих владениях. Но если кто-то из твоих подчинённых попытается помешать мне убить Самдаля, Экандугу, Вирго и Дарнака, то я не стану просто стоять и принимать побои.
Не знаю, какие ещё союзы могли заключить эти четверо, так что стоило на всякий случай подстелить соломки.
— Эта богиня соглашается, что поправка, предложенная нарушителем спокойствия справедлива. Эта богиня порекомендует всем богам не вмешиваться в конфликт между названной четвёркой и нарушителем спокойствия. Нарушитель спокойствия будет волен поступать как захочет с богами, не послушавшими совета этой богини.
— Вот и договорились. Было приятно иметь с тобой дело.
— Эта богиня надеется, что нарушитель спокойствия закончит со своими делами и как можно скорее покинет земли этой богини.
— Постараюсь.
Вот и все переговоры. Оказалось куда проще, чем я думал. Действительно очень продуктивно иметь дело с теми, кто не идёт на поводу у сиюминутных эмоций.
Я был бы даже не против оказать Тхалсе некую ответную услугу в обмен на невмешательство. Но, похоже, её подобное не интересовало, а я не был трудоголиком, чтобы предлагать такое самому.
Так что в поместье Тизен я вернулся задолго до того, как Эллиса проснулась. Клан по-прежнему гудел как растревоженный улей. Но благодаря действиям старейшин, на которых мои угрозы явно произвели неизгладимое впечатление, серьёзных беспорядков и волнений удалось избежать.
Когда я вошёл в ворота, один из старейшин как раз инструктировал гонцов, которые должны были отправиться в загородные владения клана, чтобы объяснить произошедшие с Дарами изменения жившим там одарённым. Другой старейшина, собрав небольшую толпу, вещал о будущих перспективах, которые открывались для клана. Третий организовал что-то вроде переписи, чтобы точно знать, кто из одарённых с какой магией в итоге остался.
В общем, работа шла, что не могло не радовать. Впрочем, с учётом того, что в клане после всех произошедших треволнений осталось всего около сотни одарённых, сложно было говорить о том, что старейшинам удалось «предотвратить катастрофу».
Ну что могли сделать сто одарённых первых-вторых-третьих ступеней? Раскидать песок из песочницы?
Эллиса ещё не проснулась. Исма лежала, сосредоточенно глядя в потолок и, судя по колебаниям маны и лужам воды в комнате, пыталась освоиться с новой магией. Делать мне ни там, ни там было нечего, так что я отправился на поиски единственного небезразличного мне в этом клане человека, которого до сих пор почему-то так и не увидел.
Морнон нашёлся в своей комнате на первом этаже поместья, и его отсутствие оказалось очень просто объяснимо. Старик банально спал, пока в клане творилось чёрти что.
Правда, тот Морнон, которого я помнил, ни за что не позволил бы себе такого. А даже если бы и заснул, его тут же разбудили бы, случись хоть какая-нибудь неприятность.
Но и этой странности я очень быстро нашёл объяснение. Стоило лишь взглянуть на лицо старика, не проснувшегося даже после того, как я, не особо стараясь не шуметь, распахнул дверь его комнаты и подошёл к кровати.
Морнон, которого я помнил, был стариком, тут ничего поделать было нельзя. Но этот старик, подтянутый, жилистый, всегда в идеально чистой и выглаженной форме, с искорками в глазах и хитрой улыбкой, мог легко дать фору многим молодым парням.
Сейчас, однако, я смотрел на старика во всех смыслах этого слова. Морщин на его лице стало раза в три больше; борода, раньше всегда причёсанная и белоснежная, свалялась непонятными колтунами и была покрыта непонятными серыми пятнами, то ли от грязи, то ли от остатков еды; он потерял в весе килограммов десять, не меньше, превратившись в сморщенный изюм, а грудь во сне поднималась еле-еле, будто любой вздох мог стать последним.
Всё хорошее настроение, что у меня было после заключения отличной сделки с Тхалсой, испарилось как дым.
— Что же с тобой произошло, старик? — вздохнул я, пододвигая стул и садясь рядом с кроватью Морнона.
После этих моих слов он, наконец, соизволил проснуться. Вздрогнув и закашлявшись, он открыл глаза и уставился на меня пристальным взглядом, будто бы вовсе не спал и просто дожидался, когда я заговорю.
— Тим? — прошептал он болезненным, свистящим голосом.
— Я. Знаешь, снаружи сейчас страшный переполох из-за моего появления. Почему ты здесь, а не там?
Он меня будто вовсе не услышал.
— Тим… — его глаза наполнились слезами, Морнон резко дёрнулся вперёд и неожиданно крепко схватил мою руку. — Прости меня, дурака! Я не смог воспитать внука правильно, этот ублюдок сдал тебя следователям Тхалсы, так ещё и на госпожу покусился, сволочь! У меня была одна задача в жизни после того, как сын с невесткой погибли — воспитать внука достойным человеком! Чтобы не было перед ними стыдно! А я до последнего был слеп, как крот, и вы с госпожой так пострадали!
— Старик…
Слушать его причитания было буквально физически больно. То, насколько искренне и исступлённо просил моего прощения, означало, что все десять месяцев он жил с неутихающей горечью, не только не утихавшей, но и, вероятно, терзавшей его всё сильнее день ото дня.
О том, что там Тиган натворил после моего исчезновения, я ещё узнаю у Эллисы. Но, что бы там ни было, этот гандон не стоил и мизинца такого человека, как Морнон.
И то, что старик до сих пор так убивается из-за этого, настолько переживает и корит себя, что меньше чем за год постарел лет на тридцать,
