спокойно, так внятно и убедительно, так ловко было увязано с реальной и мнимой наукой… Единственным источником света в комнате был огонь в камине. Мы образовали круг, и Дарворт с карандашом и листом бумаги сел на некотором расстоянии, за маленький круглый столик. Мисс Латимер поиграла на пианино, а затем присоединилась к нам. Неудивительно, что все были крайне возбуждены. До такого состояния довел их Дарворт. Казалось, он получал от этого удовольствие, и последнее, что я заметил перед тем, как погас свет, была его самодовольная ухмылка. Я сидел лицом к нему. Что касается света от камина, то наши тени отрезали Дарворта от нас. Все, что я мог видеть, – это его макушка, он откинул голову на узкую спинку высокого стула, и еще отблеск пламени камина на стене прямо за его спиной. Над ним – мне было хорошо видно – висела большая картина, изображавшая обнаженную женщину зеленого цвета, раскинувшую свои конечности под ужасными острыми углами. Все это шевелилось от колеблющегося пламени камина. Мы нервничали. Пожилая леди стонала и что-то бормотала о каком-то Джеймсе. Вскоре в комнате стало как будто холоднее. У меня был дикий порыв вскочить и закричать, потому что я присутствовал на многих сеансах, но никогда еще не испытывал ничего подобного. Затем я увидел, как голова Дарворта трясется над спинкой стула. Его карандаш начал елозить по бумаге, а голова все еще продолжала трястись. Было очень тихо; только это ужасное движение его головы и шорох карандаша, который теперь описывал круги по бумаге. Прошло минут двадцать-тридцать – я не знаю сколько, – когда Тед встал и включил свет. Это было невозможно больше терпеть, и раздался чей-то крик… Мы посмотрели на Дарворта, и когда мои глаза привыкли к свету, я рванулся к нему. Маленький столик был опрокинут. Дарворт напряженно откинулся на спинку стула с листом бумаги в руке, и лицо его позеленело. Говорю вам, лицо этого шарлатана было точно такого же цвета, как и женщина на проклятой картине, висевшей у него над головой. Через секунду он пришел в себя, но его трясло. Мы с Физертоном спросили, не нужна ли ему помощь. Когда он увидел, что мы стоим над ним, он скомкал лист бумаги. Он встал, пошатываясь подошел к камину и бросил комок в огонь. То, как он контролировал свой голос, не могло не вызывать восхищения. Он сказал: «К сожалению, мне абсолютно нечего сказать. Всего лишь какая-то чепуха по поводу Льюиса Плейджа. Нам придется попробовать это как-нибудь в другой раз». Он лгал. На том листе были четкие слова – я их видел, и, думаю, Физертон тоже. Я бросил лишь беглый взгляд и не смог прочесть первую часть фразы, но последняя строка гласила…
– Ну? – нетерпеливо спросил Холлидей.
– Последняя строка гласила: «Осталось еще только семь дней».
Помолчав, Макдоннелл бросил свою тлеющую сигарету на пол и раздавил ее каблуком. В глубине дома мы услышали женский голос, переходящий в нечто вроде рыдания. Женщина кричала: «Дин, Дин!»
Глава пятая
Мы включили фонарики; Мастерс был начеку и схватил своего подчиненного за руку:
– Это мисс Латимер. Они все здесь…
– Я знаю, – произнес Макдоннелл. – Тед мне все рассказал. Я следил за ними сегодня вечером.
– И она не должна знать, что ты здесь. Оставайся в этой комнате и не высовывайся, пока я тебя не позову. Вы куда, мистер Холлидей, подождите!
Холлидей, спотыкаясь, уже направлялся к двери, но обернулся. Я видел, как, услышав эту фамилию, Макдоннелл слегка вздрогнул и щелкнул пальцами.
– Мы обещали вернуться через пять минут, черт возьми, – прорычал Холлидей. – И мы все еще здесь. Она, должно быть, чуть не умерла от страха. Кто-нибудь даст мне фонарик?
– Подождите немного, – ответил Мастерс, когда я вручил Холлидею свой электрический фонарик. – Подождите, сэр, и послушайте. Вам лучше пойти в гостиную и побыть с ней какое-то время. Успокойте ее. И скажите, чтобы они отправили прямо сюда этого парня, Джозефа, немедленно. Если понадобится, скажите, что я из полиции. Все стало слишком серьезно, тут не до шуток.
Холлидей кивнул и бросился по коридору.
– Я смотрю на вещи с практической точки зрения, – внушительно произнес мне Мастерс, – тем не менее я доверяю своему инстинкту. И инстинкт подсказывает, что здесь что-то не так. Я рад, что ты сам все услышал, Берт… Тебе ведь все понятно, не так ли? На самом деле призрак ничего не писал. Один из присутствовавших в той комнате испробовал это на Дарворте как раз в тот момент, когда он в свою очередь собирался испробовать это на них.
– Да, я тоже думал об этом, – с серьезным видом согласился Макдоннелл. – И все же в той истории есть одна огромная зияющая дыра. Можно ли, будучи в здравом уме, представить, что Дарворт испугался поддельной записи призрака? Это невероятно, сэр. И клянусь: что бы там ни было поддельным, но только не его испуг.
Мастерс хмыкнул. Он сделал несколько шагов взад-вперед, наткнулся на что-то и выругался.
– Немного света, – прорычал он. – Нам нужно немного света – должен признаться, мне все это не нравится. И эти разговоры в темноте…
– Минуточку, – сказал Макдоннелл. Он исчез на несколько секунд, в коридоре мелькнул свет его фонарика. Вернулся он с картонной коробкой, в которой лежали три или четыре большие свечи. – Дарворт сидел в одной из этих комнат, – продолжал он, – отдыхал перед тем, как пойти в тот домишко. Он окликнул Теда и майора Физертона, когда они возвращались после того, как разожгли огонь в камине – естественно, он не стал сам этого делать, – и они отвели его туда… – Макдоннелл протянул мне фонарик. – Это, очевидно, принадлежит Дарворту, сэр. Он был в коробке от свечей. Вам лучше взять его.
Когда зажгли свечи, сумрак не развеялся, но по крайней мере мы могли разглядеть лица друг друга, и груз темноты стал не таким пугающим. Тут мы услышали крыс. Макдоннелл обнаружил в помещении длинный обшарпанный стол, похожий скорее на столярный верстак, и расставил на нем свечи. Единственным, на что можно было сесть, оказался ветхий упаковочный ящик – Макдоннелл нашел его и поставил перед Мастерсом. Щурясь и моргая, мы стояли на грязном кирпичном полу, в унылой кухне, стены которой когда-то были побелены. Наконец мне удалось хорошо разглядеть Макдоннелла – это был начинающий лысеть, худощавый, неуклюжий молодой человек. У него был длинный нос и привычка оттопыривать нижнюю губу большим и указательным пальцами. Чрезвычайно серьезное выражение лица смягчалось тем, что он как бы с иронией прикрывал зеленоватые глаза. Это было лицо истинного интеллектуала.
Меня по-прежнему тяготила окружающая
