Цветков поднял обе руки, растопырил пальцы, сжал в кулаки и опять растопырил.
Гущин кивнул в знак того, что понял, и огорчился: «Неужели уже двадцать минут?»
Гущин дал максимальную скорость. Опять вздрогнул катер, еще ниже опустилась корма, еще выше поднялась над водой носовая часть. Это была великолепная лодка — полуглиссер, очень легкая и быстрая, спокойная на ходу и послушная.
Она шла плавно, и только по силе встречного ветра чувствовалась огромная быстрота.
Там вдали, на северо-востоке, куда они неслись, показалась точка.
«Остров! Или это группа островов, о которых говорил Платов…»
Гущин уже почти видел, как через несколько минут они пристанут к тому берегу, и там…
— Юра! — крикнул он так громко, что Цветков услышал и оглянулся.
Он показал Цветкову рукой вперед. Тот всмотрелся, потом стал делать знаки: поверни, мол, обратно.
С удивлением взглянул на него Гущин: зачем же поворачивать, если остров уже на виду?
Он вгляделся: остров ли это? Похоже и на тучку вблизи горизонта. А впрочем, трудно разобрать… Надо подойти ближе…
Но почему Цветков не успокаивается? Он делает резкие сердитые движения — это даже не похоже на него. Почему он злится?
Напрягая голос, перекрывая шум мотора, Юрий кричит:
— Туча! Туча!
Ну да, теперь Гущин и сам видит, что это, может быть, и не остров, а тучка.
Впрочем, неизвестно. Надо бы еще приблизиться хоть немного. И потом, если и тучка, то небольшая. Что же Юра нервничает?
А Цветков уже поднялся со скамейки и хочет пробираться к нему.
— Да не надо! Поворачиваю…
Он делает поворот широким плавным полукругом, не уменьшая скорости.
Вдруг ветер с силой бросил им брызги в лицо.
Это ветер от движения, но ведь до сих пор он был спокойнее…
Лодка уже шла обратно.
— Погляди, Лева! — крикнул Цветков.
Гущин обернулся назад и увидел, что облако сильно выросло. Вот-вот око закроет солнце.
Он озабоченно посмотрел на компас. Ему было неясно, куда брать направление: ведь от курса на северо-восток он уклонился… Ну, ничего, если они и пройдут мимо дрифтера, — его далеко видно, можно будет опять повернуть.
Только бы и вправду не испортилась погода… Да и это облако, как оно быстро ширится…
Вдруг резкий порыв ветра ударил в катер. Он ударил, как камень, пущенный из пращи, и трудно было понять, с какой стороны он налетел. Но Гущин недаром был одним из лучших рулевых Московского водномоторного клуба. Он твердо держал направление.
Но сейчас же налетел второй порыв. И третий и четвертый. И все они с размаху били в крошечный катер, эту пылинку, затерянную в необозримом море. Туча закрыла солнце, потом все небо. Уже нет ни клочка голубизны. И нет ровной водной глади. Она вся измялась волнами — еще невысокими, но уже с белыми гребешками. Ветер гудел. Начался шторм.
Внезапно посыпались крупные хлопья. Снег с силой летел в лицо, залеплял глаза. Его несло огромными слипшимися комьями. И сразу стало холодно.
Гущин резко сбавил ход. Волны быстро увеличивались, и когда катер перескакивал с одной волны на другую, они сильно ударяли в него. Эти удары могли бы разбить судно, но в умелых руках Гущина катер делал такие ловкие маневры, за которые его похвалил бы любой инструктор водного клуба.
Наступила темнота, насыщенная воем, ревом, водяными горами, белыми гребнями, хлопьями тяжелого, мокрого снега, бьющего в лицо и засыпающего лодку. Видно было на несколько метров впереди, и то смутно. И Гущин понял, что при такой видимости он не заметит дрифтера, даже если пройдет совсем рядом с ним. А яростный ветер бросает суденышко в разные стороны. Теперь только держать его, чтоб не разбилось, не перевернулось, — где уж тут направлять его по курсу!
Гущин держал руль, и руки его коченели от напряжения и холода.
Темнота и сокрушающие удары волн и ветра… Оглушительный рев, вой и грохот, словно живые чудовища моря сбежались со всех концов, чтобы поглотить это ничтожное суденышко.
Вода хлещет через борта. Снег засыпает лодку, белеют скамьи, дно, борта.
Чудес не бывает. Но если случится чудо и лодку не перевернет, если она не затонет от тяжести воды и снега, сколько времени смогут они носиться по такой стуже легко одетые? Холодный ветер обжигает лица, хватает за уши.
И если они не замерзнут — у них нет ни крошки пищи, ни капли пресной воды.
Цветков едва различал Гущина. Но ему ясно было, что товарищ борется из последних сил. Юрий нашарил под скамьей большой черпак и стал вычерпывать из лодки воду и тяжелый, мокрый снег. Руки замерзли и устали, болели мышцы. Он менял руки, стараясь работать равномерно.
Ветер поминутно сбивал катер с направления. И куда держать? Только наперерез волнам. Хватит ли горючего?
Да, пожалуй, оно еще останется после того, как…
Гущин продолжал править катером и удивлялся, откуда берутся у него силы.
Сколько раз приходилось ему читать и слышать, что в предсмертные минуты прожитая жизнь вспыхивает в памяти яркими картинами! Но не прошлое, а будущее мелькало перед ним — то будущее, которое погибло: жизнь, работа, может быть подвиги; неведомые страны, которых он не увидит, — пальмы и ласковые моря тропиков; города будущего — в густой зелени, цветах, кружевном камне и сверкающем стекле; арктический город Миронова, ослепительно сияющий среди полярной ночи; друзья и близкие… Лена… Ее такое милое и такое обыкновенное лицо с немного вздернутым носом, короткими светлыми бровями, ее улыбка…
И среди этих образов в снежной мгле он уже смутно различает Цветкова, который согнулся и ритмично и беспрестанно двигает рукой.
«О чем думает Юра? Что он чувствует? Это я, я привел его к гибели! Я затеял эту прогулку. Я вообразил, что найду остров… Если б я вовремя повернул…»
И он сжимает руки, он крепко держит руль. Бешеные водяные холмы мчат лодку на своих хребтах — куда?
«Бедный Лева! — думает Цветков. — У него, верно, руки окоченели. И сколько в человеке силы, если он может так долго держать руль наперекор всей неисчерпаемой силе океана!»
Но сменить друга он не может: за те мгновения, пока он проберется к нему, океан обрушит в лодку новые водопады. Каждый из них может стать последним.
Да и все равно: работа по вычерпыванию не легче, ее нельзя прекратить ни на секунду.
И поразительно, что он сам может работать не переставая, как неутомимая машина.
Гул урагана страшен — такой мощный и непрерывный, что, кажется, способен заглушить все звуки в мире. Но нет, слышны голоса! Откуда они? Они похожи на голоса чудовищных зверей или каких-то несуществующих людей — разве у людей бывают металлические глотки? Или все это обман, игра измученного слуха и изнуренного воображения?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
