Двести копий взметнулись вверх, и солнечный свет заиграл на их сверкающих наконечниках.
— Пред ликами богов Капитолия, Юпитера, Юноны и Минервы…
— Я клянусь беспрекословно выполнять все приказы…
— Отданные мне волею сената и народа Рима…
— Воплощением коего служит персона императора Клавдия…
— И торжественно клянусь…
— Защищать штандарты моего легиона и моей центурии…
— До последней капли крови!
Когда отгремело последнее эхо присяги и на плацу воцарилась мертвая тишина, Катон ощутил в горле стесняющий дыхание ком. Данная клятва в одно мгновение сделала его другим человеком. Он не принадлежал отныне к числу обычных граждан империи, ибо с этого момента ему предстояло жить по иным, особым законам. Легат теперь по своей прихоти был волен послать его, Катона, на смерть, Катону же надлежало повиноваться ему без какихлибо вопросов и колебаний. Новый порядок существования предусматривал готовность каждого из новоиспеченных легионеров в любой момент отдать свою жизнь за золотое изваяние, насаженное на деревянный шест.
С одной стороны, эти мысли пугали, с другой, пробуждали в душе горделивое чувство почти мистической причастности к некоему исключительно мужскому единству.
По жесту Веспасиана Бестия приказал своим подопечным поставить копья на землю.
— Итак новобранцы, — произнес легат с долей пафоса в голосе, но почти доверительным тоном, — теперь вы легионеры. Вы вступили в воинское подразделение, славное своими традициями, и я буду требовать, чтобы каждый из вас эти традиции неукоснительно чтил. Каждый день, каждый час, каждый миг на протяжении всех последующих двадцати шести лет службы. Предстоящие месяцы будут для вас нелегкими, о чем, я уверен, вам уже не преминул сообщить центурион Бестия. — Легат коротко улыбнулся. — Однако помните — эти трудности необходимы для превращения вас в солдат, которыми сможет гордиться империя. Римский легионер — самый дисциплинированный и закаленный воин во всем известном нам мире, а это значит, что вы должны сделаться людьми особой породы, носителями несгибаемого римского духа, все остальное придет. Сейчас, — он опять улыбнулся, — я вижу перед собой разношерстную публику, селян, горожан. Большинство из вас волонтеры, но есть и такие, что попали сюда не совсем по доброй воле. Знайте же, каким бы ни было ваше прошлое, это ваше личное дело, армии оно не касается. Теперь вы солдаты, и оценивать вас, награждать или наказывать, будут именно как солдат. Но кроме того, вам повезло. Вам посчастливилось вступить в легион накануне великих событий, которые несомненно оставят в истории яркий, незабываемый след.
Услышав это, Катон навострил уши.
— В будущем тех из вас, кто с честью пройдет все испытания, станут славить как победителей, как людей, отважившихся заглянуть за границу известного мира и утвердить римский порядок там, где сегодня царствуют хаос и дикость. Пусть эта мысль вдохновляет вас, заставляя с еще большим рвением и прилежанием осваивать воинскую науку. Вы в хороших руках. Трудно найти человека, более сведущего в обучении новичков, чем центурион Бестия. Я же со своей стороны ничуть не сомневаюсь в том, что на избранном вами поприще служения великому Риму каждого из вас ждет успех.
«Говорил, говорил и обделался», — подумал Катон, удрученный банальностью заключительного напутствия. Веспасиан кивнул Бестии и, сопровождаемый знаменосцами, сошел с подиума на плац.
— Командир! — отсалютовал ему Бестия, потом повернулся к строю. — Итак, бабье, до сего момента я с вами, можно сказать, нянчился, но теперь пусть никто никаких поблажек не ждет. Теперь вы мои — с костями и потрохами! Занятия начинаются после обеда, и горе тому, кто осмелится опоздать. Рразойдись!
Все вторая половина дня была отдана беспрерывной муштре. Новобранцев гоняли, не давая присесть. Ноги и руки Катона сделались ватными, а в голове стучало одно: только бы выдержать, только бы добрести до своей койки и забыть обо всем, погрузившись в спасительный сон.
Однако когда он, валясь с ног, дополз до казармы, забыться оказалось не такто просто. Новые ощущения, перевозбуждение, тоска по прошлому и тревога за завтрашний день не позволяли заснуть, несмотря на усталость. Голова шла кругом от мыслей. Катон непрерывно ворочался, пытаясь устроиться поудобнее на тоненьком тюфяке, брошенном поверх жесткой деревянной решетки. Бессонница усугублялась и тем, что дощатые перегородки не заглушали взрывов хохота, доносившихся из столовой. Не помогла и подушка, под ней было душно, а шумы она не приглушала ничуть. Когда же наконец мышцы страдальца расслабились, а дыхание перешло в слабый храп, его сильно встряхнули чьито грубые Руки. Ошарашенно вскинувшись, Катон увидел шапку жирных черных волос и щербатый оскал перуджийца.
— Пульхр?
— У твоих ножек, бастард!
— А… который час?
— Плевал я на время. Давай вставай, нам нужно утрясти одно дельце. — Пульхр схватил Катона за шиворот и стащил с койки на пол. — Я пришел бы пораньше, да долбаный Бестия по твоей милости заставил меня драить нужник. Это ведь ты, говнюк, сбил меня с шага, разве не так?
— Я не нарочно. Это вышло случайно.
— Ну а я пришел сюда не случайно и собираюсь коечто сделать с тобой. Тогда мы будем квиты.
— Что ты хочешь сказать? — нервно спросил, поднимаясь с пола, Катон.
— А вот что. — Пульхр вынул изпод плаща тонкий с коротким лезвием нож. — Небольшой порез будет напоминать тебе, что досаждать мне не стоит.
— Но… зачем же! — воскликнул Катон. — Я и так обещаю больше тебя не тревожить!
— Обещания забываются. Зато шрамы… — Пульхр подкинул нож на ладони и снова поймал. — Твоя рожа будет напоминать и тебе самому, и другим, что со мной лучше не связываться.
Катон забегал глазами по спальне, но дверь была далеко. Тут ему в уши врезался взрыв солдатского смеха. Если крикнуть погромче…
— Только пикни, — прошипел, сообразив, о чем он думает, Пульхр. — Только попробуй, и я тебе вообще кишки выпущу.
С этими словами он подался вперед. Однако Катон, осознав, что нападение неизбежно, в отчаянии метнулся навстречу громиле и мертвой хваткой вцепился в запястье волосатой ручищи, сжимающей нож. Пульхр, никак не ожидавший от него такой прыти, попытался высвободиться, но безуспешно.
— Отпусти! — зашипел он. — Отпусти, недоносок, дерьмо!
Вместо ответа Катон вонзил зубы в запястье противника. Пульхр вскрикнул и инстинктивно взмахнул свободной рукой. Удар отбросил Катона на чьюто койку, в голове его вспыхнуло белое пламя. Пульхр со злобой и удивлением оглядел начавший кровоточить укус.
