об ударе ножа на животе остался небольшой белый шрамик, неестественно крошечный для той ужасающей раны, что он сам себе нанес. Но то была лишь одна сторона медали. На другой вел свою борьбу Генри, и она окончилась победой и тремя долгими неделями комы.
Сората не знал, как сумел пережить их. Правду говорят, что раны, нанесенные дорогим сердцу людям, болят сильнее, нежели собственные. Тогда Сорате казалось, из него самого утекает жизнь, медленно, мучительно, по капле в день.
Он смотрел на бледное до синевы лицо и говорил, говорил, говорил. Что угодно, лишь бы не дать Генри навсегда потеряться в лабиринтах своего сознания. То была расплата за дары аякаси – самоназванного бога острова Синтар. Но боги всегда берут с людей лишь ту плату, которая им по силам.
Потом была холодная зимняя Швеция, снег и лед, ветер и горы. И поиски, закончившиеся ничем. Дикрайн снова оказался хитрее.
Сората помотал головой, прогоняя воспоминания. В вынужденном безделье, которое влекло за собой морское путешествие, пусть и не особо долгое, он вечно начинал бередить память, анализировать, хоть чем-то занимать голову. Катер мчался по волнам, оставляя за собой пенный шлейф и гул мощного мотора. Генри укачивало, поэтому он не был настроен на разговоры. Сората не мог не смотреть на него, как будто где-то в глубине души боялся, что однажды забудет его лицо. Этот подспудный страх расставания слишком плотно в нем залег, чтобы не всплывать на поверхность даже в такие безмятежные и радостные дни, как те, что царили сейчас. Приближалась середина марта, в апреле прибудут первые дети, и Синтар заиграет новыми красками, и Академия станет такой, какой она и задумывалась.
Станет домом, а не тюрьмой.
Сората удовлетворенно откинулся назад, любуясь чистым, по-весеннему светлым небом.
Наверное, он настолько отвык от спокойствия, что готов изыскивать малейшую тень, чтобы подготовить себя к неудачам. Это так глупо, если подумать…
– Мы превратим Синтар в рай, да? – спросил он то ли у Генри, то ли у бесконечной синевы над головой.
– Чертов идеалист, – фыркнул Генри и со стоном прижал ладонь к лицу, а Сората рассмеялся.
Генри, в сущности, прав. Но сейчас так хотелось отпустить все прошлые беды и наслаждаться тем, что имеешь. Уж им ли не знать, какими краткими бывают мгновения тишины, когда слышно, как бьются сердца. Сората хотел слышать это биение и верить, что все наконец наладилось. Что все будет хорошо не у всех – а именно у них.
Казалось бы, они отсутствовали каких-то несколько дней, но дел в центральном офисе накопилось немерено. Сората сразу угодил в их липкую паутину, вникая во все вопросы с профессиональной быстротой, которой от него ждали. Масамуне до обеда должен был устроить несколько инспекционных выездов в недавно открытые точки, оценить качество обслуживания, а Сората провел с поставщиками две встречи подряд. Вообще-то он уже начал передавать помощнику все полномочия, готовясь посвятить себя делам приюта, но это не быстрый процесс.
К обеденному перерыву разболелась голова, и даже сваренный заботливой секретаршей кофе не унял этой надоедливой тупой боли в висках.
– Кавагучи-сан, зайдите, пожалуйста, – попросил он, зажав кнопку громкой связи.
Секретарша отреагировала мгновенно, не успел он убрать палец. Эту девушку наняли недавно, она отлично справлялась с работой, была сообразительна, расторопна и общительна, но в последнее время длина ее юбки стремительно укорачивалась.
– Эмм… Кавагучи-сан, мой помощник не оставлял для меня никаких сообщений? – спросил он.
Обеденный перерыв уже закончился, а Масамуне еще не вернулся с инспекции. Сората чувствовал себя без него, как без рук. Интересно, в чем причина задержки?
– Нет, никаких.
Сората сложил ладони под подбородком и переплел пальцы в замок. Возможно, это влияние головной боли, но он чувствовал тревогу, и она изрядно мешала работать.
– Хорошо. Можете идти.
Девушка поклонилась и попятилась к двери. Сората бросил еще один взгляд на стройные бедра и все-таки не сдержался:
– И, Кавагучи-сан, нельзя сказать ничего дурного о вашей работе, но в нашей компании есть строгие правила офисного дресс-кода. Изучите этот вопрос, пожалуйста.
И сам удивился, как резко прозвучал его голос.
Кавагучи рассыпалась в извинениях и выскользнула за дверь. Сората перевел взгляд на открытую страницу ежедневника и убедился, что минут двадцать в запасе есть. Непонятно откуда взявшееся раздражение требовало выхода, но Сората точно знал, как его унять.
Подойдя к окну, он набрал номер Генри. Гудки тянулись слишком долго, мучительно долго, но вот, наконец, друг ответил.
– Алло, – со странным облегчением отозвался Сората. – Все нормально?
– А почему ты спрашиваешь?
– Можешь просто ответить?
– Нормально, – голос Генри выдавал подозрительность. – Но все-таки? Ты же сам говорил, не звонить в течение рабочего дня. У тебя что-то случилось?
Сората отвлекся на голоса в приемной.
– Прости, мне надо возвращаться к работе. Увидимся вечером.
Он отключился и вовремя повернулся к двери, чтобы встретить Масамуне.
– Господин, – Иноске поклонился. – Как ваша поездка?
К идее открытия приюта он все еще относился настороженно, но после возвращения с Синтара что-то в его убеждениях точно изменилось.
– Все хорошо, – ответил Сората. – Спасибо за усердную работу. Надеюсь, в скором времени увидеть все отчеты.
Масамуне открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Вместо этого перевел разговор на рабочие темы, и до самого вечера Сорате было некогда отвлекаться на ерунду вроде смутных дурных предчувствий.
Дорога до района Камигава была не длиннее обычного, за стеклами автомобиля мелькали пестрые ленты неоновых огней, однако ближе к дому их становилось все меньше, яркие точки одиноких фонарей вспыхивали через равные промежутки и гасли, оставшись позади. На Киото опустился вечер, густо-темный, по-весеннему острый. Сората попросил водителя высадить его немного раньше, чтобы прогуляться пешком хотя бы десять минут. Воздух Камигамо был совершенно особенным, пропитанным древними молитвами. В нем как будто без конца шелестели бумажные фонарики с предсказаниями, которые вывешивали в храме Камигамо, и звенели струны сямисэна, тронутые пальцами музыканта.
Сората чувствовал волнительную дрожь, и ее легко перепутать с ознобом. Он не рассчитывал на пешую прогулку и недостаточно тепло оделся, скорее всего, дело было в этом, но щеки все равно пылали жаром, причины которого Сората понять не мог. Он лишь чувствовал, что одновременно и стремится домой, и оттягивает возвращение, как подросток, боящийся родительского наказания.
Все это было очень странно, ведь буквально недавно он испытывал ничем не омраченную радость. Видно, расплата за безмятежность настигла его слишком быстро.
Он вошел в калитку и поздоровался с дежурным охранником. Тот рассказал, что днем приходила женщина по имени Курода Хидеко, вела себя нервно, требовала встречи
