больше никогда
не будем бедными. И никто не будет снова спрашивать,
кто моя мать.
От того, как она об этом говорит, твердо сжав губы, с вызовом и гордостью в глазах, ему становится стыдно.
Он думает: она знает, кто она. И чего хочет.
Она планирует прогнуть мир под себя.
А он?
Все его желания (в основном касающиеся ее)
кажутся ужасно детскими и ничтожными по сравнению с ее ―
одни постыдные тайны, о которых он не осмеливается говорить вслух.
Так что он сидит в кафе, пока она суетится,
разнося чашки чая и подносы с маньтоу и жареными пельменями,
которые выдает ей отец на кухне, клиентам, толпящимся у входа.
В основном это китайские работники доков,
которые спешно поглощают еду и уходят,
оставив в пепельнице два-три окурка.
Иногда приходят торговцы или бизнесмены в дорогих костюмах,
которые медленно потягивают напитки, проглядывая сегодняшние газеты.
Летними вечерами, когда дети играют на улицах,
а туман над рекой такой легкий, что можно сосчитать корабли в доках у причала,
он идет с ней к берегу Темзы.
Она говорит и говорит обо всем, что происходит в ее жизни,
и он думает, что может провести остаток жизни, просто стоя рядом и слушая.
А в другие вечера он лежит, растянувшись на ее кровати,
и учится курить, а она сидит на подоконнике и пишет что-то в блокноте,
таком старом и истрепанном, что страницы распадаются на части.
Сосредоточившись и погрузившись в мир собственных слов, она слегка высовывает язык, и этот вид его успокаивает.
Он почти не может повлиять на то, в каком году ее увидит: он просто закрывает глаза.
А на правом плече у него постоянно сидит история,
нашептывая мрачные предостережения голосом отца.
Они сближаются, отдаляются
и снова сближаются
в таком хаотичном ритме, что он знает: однажды
она задаст тот самый вопрос, и все
раскроется. Как говорила ему бабушка:
с этим нужно покончить.
Но как покончить,
если все, чего он хочет, ―
это всегда быть с ней?
Она задает вопросы
в незначительные,
не связанные между собой моменты:
они как кусочки пазла,
разбросанные по кофейному столику.
Оба начинают замечать
друг у друга в глазах
то, чего еще не знают сами.
Несколько раз
она видит его более молодым, чем раньше.
А потом ― снова на несколько лет старше.
Она осторожно проводит пальцем
по его колючему подбородку.
В каждой черточке ее лица
читается страх,
и он понимает:
она спросит. Не может не спросить.
(Первый вопрос.)
Ты никогда не показываешь мне то, что пишешь, говорит он однажды вечером, выдыхая дым в окно ее комнаты.
Она отрывается от страницы
и подавленно смотрит на него.
Что, смущенно спрашивает он.
Я читала тебе свои стихи, говорит она. Ты сказал, что тебе понравилось.
Ты не помнишь?
(Второй вопрос.)
Она обнаруживает его в переулке,
и на ней впервые пальто по размеру,
женские сапоги на каблуках, черные и блестящие,
волосы до плеч аккуратно завиты,
на губах кроваво-красная помада; рядом с ней
он чувствует себя маленьким мальчиком.
Красивое пальто, бормочет он. Новое?
Она хмурится. Ты его уже видел, говорит она.
И перчатки. И эту помаду.
Ты не помнишь?
(Третий вопрос.)
В шестнадцать лет
он впервые ее целует.
Они лежат рядом на ее кровати,
глядя, как свет луны
и уличных фонарей танцуют на потолке.
Оторвавшись от нее, он улыбается.
Всегда хотел узнать, каково это.
Но у нее из глаз капают слезы, и он понимает.
Он говорит: мы уже целовались, да?
Кивнув, она отвечает: у реки,
под летним дождем.
Ты не помнишь?
(Четвертый вопрос.)
Еще раз спрашиваю, говорит она.
Откуда ты взялся?
И он понимает: откладывать больше нельзя.
Если он соврет, она поймет, и он ее потеряет.
Он мало что знает, но это он знает точно.
Так что он рассказывает
и показывает:
когда сквозь занавески пробиваются первые лучи солнца,
он закрывает глаза и медленно растворяется в воздухе,
как привидение, которое она видела в кинотеатре.
Она едва сдерживает крик.
Он продолжает рассказ
у воды, пока проплывающий мимо корабль
поднимает паруса.
Я не вижу в этом ничего плохого, настаивает он.
В каком-то смысле это даже к лучшему. Я могу тебе помочь.
Могу помочь твоему отцу. Не забывай, я кое-что знаю…
о том, что произойдет в будущем.
Она пытается улыбнуться. И позволяет поцеловать себя
губами, с которых слетают обещания.
Ей всего пятнадцать,
и она еще верит обещаниям.
(Пятый вопрос.)
Она просит рассказать ей все:
что случилось с твоими родителями?
И, лежа с ней в постели,
он рассказывает,
чувствуя благодарность за эту ночь и за то,
как она гладит его по руке.
В наступившей тишине
она говорит, что понимает.
Это не одно и то же, говорит она,
но я знаю, каково это, когда того,
кто всегда должен быть рядом, нет.
Вопрос
слетает с его губ,
прежде чем он успевает сдержаться:
а ты всегда будешь рядом?
Да, говорит она.
И в тот момент
это слово кажется
таким же простым и искренним,
как его жест:
он берет ее руку,
все еще обвитую вокруг его руки,
и подносит к губам.
Я тоже всегда буду рядом, говорит он.
Однажды,
когда ему семнадцать,
она просто оборачивается.
Останавливает его одним взглядом.
Я всегда скучаю, когда ты уходишь,
признается она.
Позже он медленно растворяется,
держа ее за руку.
Последнее, что он видит
перед погружением в темноту, ―
тепло ее улыбки.
Он никогда не говорит «люблю» и даже не помышляет об этом.
Это слово кажется ему
слишком грубым, слишком пошлым,
неспособным передать
все, что она для него значит.
Между ними нет договоренностей, нет обязательств;
да и как они могут быть?
Но он думает:
возможно,
так все и должно быть.
Возможно,
все это было ради нее.
Джошуа
1987
«Принимая во внимание благополучие и стабильность всего Гонконга, мы с пониманием относимся к решению британского правительства Гонконга снести город-крепость Коулун и разбить на его месте парк. Коулун, как и некоторые прочие части Гонконга, представляет собой пережиток прошлого».
Министерство иностранных дел Китая
(Январь 1987 г.)
Люди меняются: они уходят или предают. Это одна из очень немногих постоянных вещей в нашем мире. Джошуа, выросший в Коулуне, понял это очень рано. Вот
