разметав волосы по сторонам. Рядом стоит проигрыватель. Проигрыватель отца. Видимо, она принесла его с чердака. Меломаном Джошуа точно не был; в его коллекции всего несколько альбомов музыкантов, которых он любил и уважал. Но он слушал их так часто, что некоторые пластинки заедало от износа и повреждений. Эти мелодии Томми и Ева узнали бы и во сне.
Некоторое время Томми стоит в дверях. Дает музыке, которую слушает сестра, проникнуть ему под кожу и пробудить воспоминания детства. Но лишь ненадолго.
Поет Тереза Тенг, тайваньская эстрадная певица, которая прославилась, когда родители Томми и Евы были подростками. Именно ее они всегда слушали, когда ехали всей семьей в машине. Как мягко, грустно и сладко она поет.
Всего один нежный поцелуй
Может растопить мое сердце.
С тех пор как наша любовь окрепла,
Я тоскую по тебе…
Ева шевелит губами, подпевая песне на мандаринском. Затем, заметив его, она приподнимается на локте.
― Я кое над чем работаю, ― говорит она. ― Видишь?
Она показывает ему лист бумаги, лежащий рядом. Это портрет молодой женщины с короткими темными волосами. Она в легком пиджаке и шарфе сидит в кафе с чашкой чая и книгой. По небоскребам за спиной женщины безошибочно угадывается Гонконг. За окном моросит дождь.
Томми садится рядом с сестрой.
― Кто это?
― Ты не знаешь?
Кажется, он знает. Сестра хорошо рисует, а черно-белые фотографии этой женщины он уже видел в кабинете отца. Возможно, это его мать или бабушка. Но Томми понимает, что не хочет знать, прав ли он. Так что он спрашивает:
― Ама с тобой говорила?
― Да.
― Что она тебе сказала?
― Вероятно, то же, что и тебе.
― Хватит?
― Хватит.
― И ты послушалась?
Посмотрев на него, она кивает на свой рисунок.
― Очевидно, нет.
― Когда?
― Это? ― Она с шумом выдыхает. ― Пять ночей назад.
Некоторое время оба молчат. Томми ложится на пол рядом с сестрой и слушает голос Терезы.
― Так вот… ― тихо начинает она. ― Где ты все время пропадаешь?
Он делает резкий вдох.
― Я же не спрашиваю, где ты пропадаешь.
― Ты знаешь где. В моем случае вариантов не так много.
Их взгляды снова устремляются на портрет. На женщину.
На мгновение Томми задумывается, а что, если бы он мог, как Ева, перемещаться в прошлое их родных. Ведь в одиночку он может попасть только в Лондон с 1900-го примерно до 1950 года; это всегда было так, с восьми лет, когда его способности только начали развиваться. Будь он на месте Евы, смог бы он устоять? Смог бы вести себя как она ― просто наблюдать издали, как ушедшие родственники дышат и двигаются прямо у нее на глазах, и не пытаться ничего предпринять? Ему хочется думать, что смог бы, что у него хватило бы самообладания. Но от того, как при виде портрета его внутренности завязываются в узел, ему становится страшно.
― Ну так что? ― не унимается Ева.
Чувствуя, что его загнали в угол, Томми слегка морщится.
― Может, когда-нибудь расскажу, ― говорит он.
Она фыркает.
― Когда?
― Когда-нибудь.
― Не вредничай. Я-то тебе все рассказываю.
― Я тебя не заставляю.
― Да, но дело не в этом. Мы должны делиться друг с другом. А ты больше не делишься.
Песня сменяется. Томми чувствует на себе взгляд сестры.
Слаще меда,
Твоя улыбка слаще меда.
Как первые цветы
На весеннем ветру.
― Ты бы хотел? ― спрашивает Ева.
Он сразу понимает, о чем она.
― Пойти с тобой?
― Да. Можно туда, где я была вчера: в день их знакомства. Я сидела через дорогу и смотрела, как они смотрят на салют.
У него перехватывает дыхание.
― Ева…
― Тебе это может помочь. Ты не говоришь о них. Даже со мной. А мне нужно о них говорить.
― Ева, прости.
Под ее взглядом ему хочется спрятаться, провалиться от стыда.
― Как хочешь, ― резко произносит она. ― Но меня ты не обманешь.
― Я не понимаю, о чем ты.
― Ты можешь врать себе и кому угодно, Томми. Но мне врать не надо.
Где же, о где же
Я видела тебя?
Откуда так знакома
Твоя улыбка мне?
Она шепчет:
― Я не могу остановиться. Иногда я думаю… надеюсь…
Он кивает.
― Я понимаю.
― Возможно. Я знаю, что это глупо.
― Вовсе нет.
― Что ты с ней делаешь?
― С чем?
― С надеждой.
Он поворачивается и встречается с ней взглядом.
― Игнорирую ее.
― Получается?
― В основном да.
Она спрашивает:
― Думаешь, они когда-нибудь вернутся?
― Нет.
Эти слова звучат впервые. И на какое-то время это кажется прогрессом.
Почти.
Ненадолго.
А… в моих снах, во снах
Встречались мы с тобой.
Джошуа
1987
Это был его первый полет.
Он много читал о полетах ―
о братьях Райт, о том, как они заставили взлететь
то, что казалось лишь грудой металла.
От стоящих за этим научных изысканий его сердце взмывало вверх, а разум лихорадочно работал.
Возможность
оторваться от всего, что ты когда-либо знал, и начать сначала ― с пустого голубого холста.
Человек на Луне, водружающий флаг как памятник.
Откровение.
Он крепко сжал в руке паспорт.
Свой первый паспорт.
Странное ощущение… будто этот небольшой предмет
обладал силой,
способной изменить его жизнь
навсегда.
Он сидел у выхода на посадку и ждал.
Сотрудница аэропорта объявила в громкоговоритель,
что пассажирам следует пройти на посадку, сначала на кантонском, затем на мандаринском, затем на английском.
Люди стали подниматься на ноги ― белые туристы в шортах, сувенирных футболках и солнечных очках и местные в кардиганах, водолазках и легких пиджаках. Шелест откладываемых в сторону газет. Стук колес чемоданов, которые катили к очереди на посадку.
Из динамиков негромко играла
знакомая песня:
Всего один нежный поцелуй
Может растопить мое сердце.
С тех пор как наша любовь окрепла,
Я тоскую по тебе…
Он продолжал сидеть.
За окном он увидел самолет,
который должен был
перенести его через океаны и континенты
к новой жизни, к новому себе, и почему-то эта железная штуковина казалась ему
слишком маленькой, слишком тесной, неспособной вместить жизнь вокруг. А небо
