на пронизывающем холоде возле паба в южном Лондоне, он обнимает ее и говорит: «Крис, кажется, ты мой лучший друг».
Так и проходят дни: их дружба все крепнет, а она продолжает замечать, как он отличается от других ― отличается и в то же время так похож. Все, что она заметила в первый день, только значительно ярче. Она вспоминает слова, которые когда-то давно сказал ей отец: «Некоторые люди как предстоящая автокатастрофа, и иногда не в твоих силах их остановить».
Прежде чем разойтись на рождественские каникулы, им предстоит сделать групповой проект. Субботним утром Кристелль приходит в кафе у его дома точно вовремя ― в одиннадцать часов.
В итоге она ждет его три часа. После полудня она начинает яростно ему написывать, чтобы узнать, не случилось ли с ним чего, но в ответ, около половины второго, приходит лишь наскоро написанное извинение: «Я опаздываю, прости-и-и-и-и-и».
В начале третьего он заходит в кафе с сигаретой в углу рта. Он выглядит так, словно не спал несколько дней. Не в первый раз. Обычно она делает вид, что ничего не замечает. Но почему-то сегодня у нее в голове что-то переключается. Она уже видит, что автокатастрофа неминуема. Разумнее было бы ничего не предпринимать, но она не из тех, кто станет сидеть сложа руки.
Дождавшись, пока он сядет, она спрашивает:
― Ты кем себя возомнил, Томми? Гребаным Джеймсом Дином? Ты не выходишь на связь, а потом являешься в таком виде! Как-то некрасиво, тебе не кажется?
Томми морщится.
― Крис, не кричи. ― Он тушит сигарету в пепельнице и отпивает большой глоток чая из ее чашки. ― Я вчера немного загулял, я еле на ногах стою.
― Загулял? Где?
― Ну просто загулял.
Она закатывает глаза.
― Ты что думаешь, я тупая, Томми?
― Нет, конечно, Крис.
― Тогда почему ты мне врешь?
― Я не вру, ― говорит он, но слегка отводит взгляд. ― Слушай, ну прости, что я опоздал. Ты можешь не делать из этого трагедию? У меня похмелье, только и всего. ― Он выдавливает смешок. ― Не первый раз же.
― Да, не первый, ― раздраженно говорит она. Пару секунд она изучающе смотрит на него, а затем резко захлопывает учебник. Хватит притворяться. ― Вставай, ― говорит она ему. ― Давай пройдемся.
Они оказываются в парке неподалеку. Дети играют в футбол: одна команда в белой форме, другая в красной. Родители стоят за полем, подбадривая их, делая знаки судье или что-то оживленно обсуждая с тренерами, один из которых ― высокий, спортивный мужчина за тридцать в облегающем черно-золотом спортивном костюме «Адидас». Гол ― все смотрят, как забивший делает колесо и как тренер дает ему пять на боковой линии поля.
Томми и Кристелль садятся на скамейку чуть поодаль от эпицентра событий. Она не знает, что Томми чувствует, как в сердце впилось что-то острое, что он не знает, как сказать ей, что здесь он обычно играл в футбол до того, как это произошло, что спустя три месяца тот тренер в модном костюме приходил к ним домой и спрашивал у амы, не хочет ли Томми вернуться к тренировкам. Он, конечно, не хотел. Очевидно.
― У меня были дядя и тетя, ― начинает Кристелль.
Томми перебивает:
― Крис, у всех есть дяди и тети.
― Ты не слушаешь. Заткнись на хрен и дай мне договорить.
Он медленно выдыхает.
― Ладно, у тебя были дядя и тетя…
― Да. Тетя была со стороны матери, а дядя ― со стороны отца.
― И?
― И они были такими же, как ты.
― Такими же, как я? ― Он невесело смеется. ― В каком смысле?
Она вздыхает.
― То же выражение в глазах. Та же энергия. Та же… ― Она проводит языком по зубам, пытаясь подобрать подходящее слово. ― …та же манера поведения.
Он снова смеется, но на этот раз еще более неестественно.
― Ты вообще о чем?
― Томми, что случилось с твоими родителями?
― Я же говорил. Они погибли в автокатастрофе.
Она качает головой и хмурится.
― Я так устала от того, что ты постоянно делаешь вид, будто все в порядке, хотя мы оба знаем, что это не так. С тобой весело дружить, всем нравится проводить с тобой время. Но никто тебя не знает. По-настоящему. И это ужасно больно.
― Что за бред, Крис, ты кучу всего обо мне знаешь!
Она тяжело вздыхает:
― Не строй из себя дурачка, Том. Конечно, что-то ты мне рассказываешь, но очень редко что-то важное, и меня это просто бесит, потому что я с тобой себя веду иначе. И если ты отказываешься быть собой, то какие мы вообще друзья?
― Все не так…
― Томми, тогда ответь. Что случилось с твоими родителями?
― Крис, ну хватит, я же говорил…
― Я давно хочу тебе кое-что рассказать…
― Что бы это ни было, я не хочу этого слышать. ― Он пытается встать, но она крепко хватает его за руку.
― Все в порядке, ничего не случилось. Последний раз тебе говорю, Крис. У меня. Все. Хорошо.
― Я ждала подходящего момента, ― повторяет она, качая головой. ― И я старалась быть терпеливой, Томми, правда. Но иногда ты настолько не хочешь смотреть правде в глаза…
― Сколько раз мне еще сказать, что я не хочу это обсуждать?
Но Кристелль продолжает, словно не слыша его.
― С того момента, как мы познакомились, ― говорит она, ― я хотела тебе сказать. ― Она смотрит ему прямо в глаза. ― Томми, ты не единственный.
Потом, чуть позже, Томми приводит Кристелль на южный берег, на их с Евой место, куда родители иногда водили их во время прогулок вдоль Темзы. Сидеть слишком холодно, так что они прогуливаются, глядя на огни и останавливаясь у рождественских ярмарок.
Поначалу слова Кристелль лишают Томми дара речи. Некоторое время он стоит неподвижно с гулким стуком в груди, щурясь и пытаясь осознать услышанное. Ну нет, думает он. Не может быть. Мы должны быть единственными. До этого момента он не осознавал, как на него давила тяжесть этой тайны, будто у него внутри черная дыра. Он мельком думает о сестре: а что бы сказала она?
Кристелль дергает его за рукав.
― Ты хочешь о чем-нибудь спросить, Том? Я готова ответить.
Он кивает.
― Да, ― отвечает он. ― Давай поговорим.
Они идут, и Томми засыпает Кристелль вопросами о ее тете и дяде и делится собственными историями о
