ГЛАВА VIII
Лоренца
В день нашего приезда в Рим Ромео, проделка которого стала известна, был отправлен под арест, и у меня появилась полная свобода ухаживать за его невестой.
Я хотел одеться как можно изящнее для посещения монастыря Аннунциаты, но, увы, багаж остался в Неаполе и должен был прибыть только через несколько дней. Поэтому я пошел на первое свидание в простом костюме, но до, такой степени надушенный, что у меня разболелась голова.
Такова была неаполитанская мода, и дамам она очень нравилась.
Прелестная Лоренца появилась в одежде пансионерки. Ее вид до такой степени взволновал меня, что я мог пробормотать всего несколько невнятных слов и низко поклониться. Она была в высшей степени привлекательна и обольстительна. Ее тонкие правильные черты имели необыкновенное выражение. Все, что происходило у нее в душе, отражалось на лице. Лоренца была еще ребенком. Ее невинность светилась в больших ясных глазах, но развитые формы доказывали, что ей уже восемнадцать лет. Грациозная походка напоминала кошачью.
Я ничего не сказал, но подумал про себя:
– Кончено. Вот женщина, которая будет мукой или счастьем всей моей жизни.
Между тем взбалмошный брат заставил ее смеяться от души, рассказав историю нашего путешествия и моей любви. Молодая девушка знала о заговоре своего жениха и брата и не противилась ему.
Нисколько не сердясь на нее за веселость, я был доволен, что она занялась мною хотя бы таким образом. Но сразу перестала смеяться, когда брат сказал ей о поцелуе, который он обещал. Покраснев, красавица протянула мне сквозь решетку палец, подставив моим губам только кончик розового ногтя.
Этот поцелуй потряс меня и проник в душу. Я не старался продолжать наш разговор. Все чувствительные сердца поймут меня. Я спешил оставить Лоренцу, чтобы вспоминать о ней.
Лоренцо повел меня прямо в трактир и приказал подать бутылку вина, предоставив мне мечтать или говорить сколько угодно, в то время как он напивался.
Тем не менее, когда я заявил ему, что граф Калиостро решил жениться на Лоренце Феличио, он заметил, что для этого есть множество препятствий: его родители меня не знают, Ромео дорожит своей возлюбленной и имеет покровителя-кардинала, что кардинал одевается в красное и у него ключи от рая…
– У Лоренцы также!.. – вскричал я.
Затем он продолжал, что сестра очень любит своего Ромео и чрезвычайно упряма. А он знает в Транстевере прелестнейшую девушку, известную своим расположением к иностранцам, с которой мне будет гораздо лучше, чем с его жеманницей-сестрой.
Я поблагодарил его за любезное предложение, но ответил, что, если понадобится, готов даже убить Ромео, что обладаю никому не известным средством, заставляющим женщин любить меня, и прямо отправлюсь сделать предложение родителям, надеясь на поддержку будущего деверя, и предложил ему сто дукатов вперед в счет свадебного подарка.
Молодой человек был потрясен особенно последними словами.
– Сто дукатов! – воскликнул он. – Вы подразумеваете сто золотых дукатов?
– Я говорю, вот этих сто дукатов, – сказал я, кладя монеты на стол, так как имею обыкновение всегда носить с собой много денег.
– Ого! – молодой человек встал, совершенно озадаченный. – Вот что значат благородные манеры. Теперь я вас поцелую, – продолжал он, расцеловав меня в обе щеки. – Но надеюсь, что в один прекрасный день Лоренца сделает то же самое.
Не прошло и часа, как я отправился к Феличио, сопровождаемый любезным Лоренцо.
Его рекомендация произвела действительно большое впечатление, это нужно признать, но совершенно противоположное ожидаемому. Я только начал объяснять, чего хочу, как вдруг бакалейщик, нечто вроде громадного Кассандра, и его супруга, здоровая римская матрона, красивая, как хорошо сохранившаяся развалина, схватили – один – тяжелый стул, другая – метелку и бросились на своего негодяя-сына, обвиняя его, совсем несправедливо, в ухаживании за уличными барышнями и в пьянстве. Что касается меня, то, по их словам, я немногим лучше моего покровителя, и кажется, что в суматохе мне досталось несколько ударов метлой и стулом.
Очутившись на улице, я добросовестно вернул Лоренцо все, что получил от его папаши и мамаши. Но в негодяе не заговорила честь, и он оставил себе мои дукаты. Хотя и несколько утешило то, что я побил его, но дела от этого не улучшились.
Оставалось одно – заставить Лоренцу полюбить меня до такой степени, чтобы она решилась бежать со мной. И я повел атаки: ходил к ней каждый день в монастырскую приемную, где не замедлил приобрести себе любезных союзниц. Всегда приходил нагруженный конфетами, цветами и маленькими подарками, которые раздавал добрым сестрам, приходившим слушать, о чем мы беседуем. Вскоре они, не стесняясь, называли меня возлюбленным Лоренцы и дали слово помогать расположить ее ко мне.
Увы! Неблагодарная смеялась над их советами.
Я старался овладеть ею силой своей воли, как сделал это, с бедной Фиореллой, но нашел в ее прекрасных глазах опасных соперников; они бросали на меня острые, как сталь, взгляды, и встреча наших глаз походила на дуэль, в которой я, наконец, добивался успеха. Но какой ценой! – Лоренца едва опускала свои длинные ресницы, а я чувствовал себя опасно раненым.
И что окончательно делало меня несчастным: все наши разговоры вертелись вокруг Ромео и ее любви к нему. Она вынуждала меня ходить в монастырь, где сидел под арестом ее возлюбленный, и приносить от него известия.
Истинная любовь такова, что я повиновался. Впрочем, эта жестокость, несомненно, была бессознательная, и девушка не хотела причинить мне зла. Я был безоговорочным рабом ее капризов, таким скромным обожателем, что мое восхищение не надоедало. Она милостиво позволяла мне любить ее. Иногда даже глядела на меня с нежностью.
Однажды Лоренца пыталась нарисовать мне картину воображаемого счастья. Здесь и мне было отведено свое место. Когда Ромео будет ее мужем, я стану ее братом. Попытайтесь спорить об этих вещах с невинной девушкой, отделенной от вас решеткой в палец толщиной.
Так обстояли дела, когда моего соперника освободили от церковных обетов. Я уже говорил, что у Ромео была сильная протекция в лице кардинала, который некогда исповедал его мать.
Молодой человек тотчас же получил свободу, и свой первый визит сделал в лавку бакалейщика, которому больше нечего было возразить против его женитьбы, второй – в приемную монастыря Аннунциаты.
Свидание влюбленных – увы, я присутствовал при нем – было очень трогательным, по моему мнению, даже слишком, и мне оставалось только быть благодарным той самой решетке, которая всегда так раздражала меня.
