в камине потрескивал мерно, монотонно, отбрасывая на стены мягкие, колышущиеся тени. Веки налились свинцом, стали такими тяжёлыми, что держать их открытыми не было сил.
И я провалилась в сон, даже не успев накрыться одеялом.
Глава 10
Меня вырвал из сна крик. Он был яростным и надрывным, так кричат люди, когда слова уже бессильны и рука сама тянется к ножу. Я рывком села на постели, сбрасывая одеяло, и прислушалась к доносившемуся со двора гулу.
— Моя рука первой ляжет в эту землю, прежде чем я отступлю! — гремело под окнами. — Твоему роду — бесплодие, а коровам твоим — падеж! Ты крадешь у мертвых, вор!
— Этот дерн мой! Слышишь, падаль?!
Накинув плащ прямо на сорочку, я выскочила в коридор и едва не сбила с ног Уну. Я перехватила её за руку, заставляя остановиться.
— Что там творится, Уна?
— С самого рассвета глотки дерут, госпожа, — ответила она, в её взгляде читалась такая усталость, будто за дверью не люди спорили, а выли голодные псы. — Орм выходил, прикрикнул на них, да только они его не слышат. Ослепли от желчи.
Я сбежала вниз и толкнула тяжёлую створку ворот. Морозный воздух мгновенно ударил в грудь, вышибая дух, и я невольно зажмурилась. Посреди двора, утопая по щиколотку в липкой грязи, стояли двое. Оба немолодые, с лицами, иссечёнными морщинами, точно корой древних дубов. Высокий, костлявый старик с редкой седой бородкой исступленно тыкал пальцем в грудь своему противнику — приземистому мужику с руками, похожими на узловатые корни.
— Мой род кормился с этого поля, когда твой еще в лесах кору грыз! — хрипел высокий, не замечая моего появления. — Мой отец здесь спину гнул, и я в эту землю врасту, но не отдам её тебе!
Коренастый со скрежетом отпихнул его руку.
— Ложь! Твой отец подрезал этот край, когда мой род ослаб от лихорадки. В тебе течет кровь стервятника, Кормак. Ты стащил этот дерн исподтишка, пока мы мертвых оплакивали!
Орм стоял поодаль, равнодушно скрестив руки на груди. Он наблюдал за ними так, словно ждал, когда петухи, наконец, пустят друг другу кровь и угомонятся сами собой.
— Тихо! — крикнула я, и мой голос, усиленный эхом каменных стен, заставил стариков замереть.
Кормак первым сорвал с головы засаленную шапку и принялся судорожно смять её в кулаках.
— Госпожа, прости за шум, — пробормотал он, глядя в сторону. — Но тут дело чести. Поле моё, что за рекой. Дед им владел еще в те поры, когда первых королей в этих краях не помнили.
— Вранье! — снова взвился второй, и шея его надулась от прилива крови. — Моего рода это поле! А он его под шум набегов себе прирезал, когда Бран на нас псов своих спустил!
Я взглянула на Орма, и тот лишь молча сплюнул в грязь.
— Со вчерашнего дня лаются, — негромко пояснил он, подходя ближе. — При Бране сидели тихо, потому что знали: тот просто отберёт землю у обоих и скормит псам. А к тебе пришли за правдой. Хотят, чтобы риаг рассудил их по старым законам.
В висках застучала тупая боль. Вот она, настоящая доля правителя — быть судьёй в бесконечной чужой ненависти. Я оглядела просителей и спросила:
— Как вас звать?
— Кормак из рода О’Нила, госпожа.
— Фергал, сын Фергала.
— Собирайтесь, — распорядилась я, натягивая капюшон. — Сегодня я еду в обход деревень. Вы пойдёте следом и покажете мне это поле. Я сама посмотрю на борозды и решу, чьи плуги их коснутся весной. А до тех пор закройте рты. Если услышу ещё хоть слово, оба отправитесь в лес валить деревья, пока руки не отнимутся.
Старики нехотя разошлись в разные стороны, но напоследок так зыркнули друг на друга, что воздух между ними едва не заискрился.
К полудню мы выехали из ворот башни. Под копытами моей серой кобылы хрустела ледяная корка, сковавшая ночные лужи. Земля была мёрзлой, а небо свинцовым и плотным, обещающим скорый снег. Дорога петляла вдоль изгибов реки, минуя чёрные, голые перелески. Кормак и Фергал плелись позади пешком, держась друг от друга подальше, точно два враждующих волка.
Первая деревня показалась за пригорком — десяток хижин, прижавшихся к склону подо рваными соломенными крышами. Тишина стояла такая гнетущая, что слышен был лишь свист ветра в пустых оконных проёмах. Ни мычания коров, не лая собак — только две тощие курицы в поисках зерна рыли замерзшую грязь у порога. Из крайней избы вышел старик, тяжело опираясь на суковатую палку.
— Кто такие? — его голос был сухим и ломким, как треск сучьев в костре.
— Новый риаг, — бросил Орм, не слезая с коня. — Хозяйство смотрит.
Старик медленно кивнул, и в его глазах не отразилось ни страха, ни радости — лишь бесконечное безразличие.
— Риаг, значит... Ну, смотри, дева. Один ушёл, другая пришла, а миска как была пуста, так и осталась.
Я спрыгнула на землю, чувствуя, как холод мгновенно пробирается под плащ.
— Зовут тебя как, старейшина?
— Брендан. Был старейшиной, пока было над кем старшим быть. Из тридцати душ едва двадцать в хижинах дышат. Кто в набеге сгинул, кто от хвори слёг в прошлую луну.
Он сплюнул мутной слюной под ноги и добавил:
— Скотину Бран выгреб до последней овцы. Сидим на пустой каше, госпожа. До весны дотянут не все — это уж как пить дать.
Я огляделась вокруг. Поля стояли заросшие бурьяном, изгороди повалены, ворота висели на одной петле.
— Почему не пахали в осень?
Брендан хрипло рассмеялся, обнажая гнилые зубы.
— А чем пахать? Самим в плуг впрягаться? Волов сожрали воины Брана еще до холодов. Да и зачем землю тревожить, если сеять нечего? Воздух в борозды класть?
В горле встал комок. Мы объехали ещё три поселения, и везде нас встречало одно и то же: разруха и глаза людей, в которых догорала последняя искра жизни. Они смотрели на меня не как на защитницу, а как на очередную беду, пришедшую в их разоренный край. В рыбацком поселке на берегу моря ветер и вовсе едва не сбивал с ног. Женщина в обносках вышла нам навстречу, прикрывая лицо от ледяных брызг.
— Где мужчины? — спросила я, стараясь перекричать гул прибоя.
— В море. Если боги дадут улова — поедим.
