Если нет — затянем пояса туже.
— А скот? Хоть козы остались?
— Козу зарезали, когда первый лёд встал. Больше нечего резать, госпожа.
Я повернулась к Орму, чувствуя, как внутри разливается холод.
— И много таких деревень?
— Восемь в твоём туате. Везде одно и то же…
Мы вернулись в Башню в густых сумерках. Тело нещадно ныло, а в голове стучало одно единственное слово: «Голод». Мойра подала мне похлёбку, и я ела её механически, не чувствуя вкуса. Поднявшись в свои покои, я рухнула на край кровати, даже не скинув сапог. Огонь в камине лениво лизал дрова, но перед моими глазами всё ещё стояли пустые поля и Брендан со своей палкой.
Нужно было серебро. Много серебра, чтобы купить зерно и волов у соседей. Но где его взять, если туат разорен дочиста? В голове, точно в бухгалтерской книге, сами собой начали выстраиваться цифры.
— Соль, — прошептала я в пустоту комнаты. — У моряков она серая, горькая, перемешанная с песком.
А ведь её можно очистить и выварить. Белая соль ценится втрое дороже, на ней и мясо стоит дольше, и везти её легче. Это товар. Это настоящие деньги. Потом мельница, сейчас люди отдают половину мешка чужому мельнику за помол, и это форменный грабёж. Если поставить свою мельницу, можно не только своё зерно молоть, но и брать плату с соседей.
Я прикрыла глаза, кутаясь в плащ. План вырисовывался медленно, извилистый и сложный. Но сначала нужно продать вино и шелка из сундуков Брана. И в первую очередь на эти деньги купить семена и скот, иначе эту зиму люди не переживут.
Глава 11
Орм уезжал на рассвете. Я вышла проводить обоз во двор, кутаясь в плащ от ветра, который, казалось, дул сразу со всех сторон, пробираясь под одежду ледяными пальцами.
Три повозки, запряжённые мохнатыми, недокормленными лошадьми, жалко скрипели, ещё даже не тронувшись с места. В первой, укрытые грубой рогожей, ехали бочонки с драгоценным вином. Во второй лежали свёртки тканей и сундук с украшениями. Третья повозка зияла пустотой, но я молилась всем богам этого мира, чтобы назад она вернулась тяжёлой, гружёной зерном.
Мойра уже сидела на козлах головной телеги, замотанная в шерстяной платок так, что виднелся только острый нос да внимательные глаза. Рядом с ней, ссутулившись от холода, держал поводья Финтан. Ещё шестеро воинов жались к бортам, дорога предстояла опасная.
— Три дня туда, три обратно, — проговорил Орм, глядя на меня сверху вниз тяжёлым, немигающим взглядом. — Если боги будут милостивы и колеса не увязнут в грязи. Торговаться буду за каждый медяк, не сомневайся. Выжму из торгашей всё, что можно.
— Не экономь на птице, — напомнила я. — Кур бери столько, сколько сможешь увезти. И свиней парочку, если найдёшь.
— Найду, — буркнул он, пряча руки в рукава. — Овец тоже посмотрю. Шерсть нам пригодится не меньше хлеба.
Я кивнула и достала из-за пазухи кожаный мешочек. В нём сиротливо звякнуло несколько серебряных монет, всё, что удалось наскрести в покоях Брана.
— Вот. На всякий случай, если придётся доплатить или... подмазать стражу на воротах.
Он взвесил мешочек на ладони и спрятал его за пазуху, ближе к телу.
— Управишься здесь без меня?
— Управлюсь, — твёрдо ответила я. — У меня есть план.
Орм криво усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Обоз тронулся. Колёса надсадно заскрипели, лошади натянули постромки, выдыхая клубы пара. Я стояла и смотрела им вслед, пока последняя телега не скрылась за поворотом дороги, растворившись в утреннем тумане, а затем развернулась к башне.
К полудню я всех собрала во дворе. Людей набралось немного — около тридцати душ. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, пряча руки в рукава, и смотрели на меня с настороженным ожиданием.
— Слушайте! — мой голос эхом отлетел от каменных стен. — Пока Орм на рынке, мы должны подготовить башню к зиме.
Я прошлась вдоль строя, заглядывая в лица.
— Казарма за конюшней — вычистить всё до последней щели. Залатать дыры в стенах, проконопатить мхом и глиной, чтобы ветер не гулял. Двор утопает в грязи — нужны настилы, тащите старые доски, жерди, всё, что есть. Крышу проверить, где течёт — чинить немедленно.
По рядам прошел ропот, но никто не посмел возразить вслух.
— Эдин! — я нашла взглядом широкоплечего мужчину с рыжей бородой, тронутой сединой. — Ты, говорят, печник?
— Был когда-то, госпожа, — отозвался он басом, делая шаг вперёд. — Пока за меч не взялся.
— Руки помнят? Печь в казарме дымит, греет улицу, а не людей. Сможешь переложить?
— Отчего ж не смочь. Глина есть, камни найдем. Если кирпич целый остался, можно и вторую поставить, место там позволяет.
— Кирпич поищем. Бери себе помощников, кого сам выберешь, и приступай. Тепло сейчас важнее всего.
Остальных я распределила быстро. Кто месил глину с соломой, кто таскал паклю. Женщин отправила отмывать внутренние помещения, выскребать вековую грязь, от которой уже тошнило.
Работа закипела. Двор наполнился звуками, от которых на душе становилось спокойнее: стуком молотков, глухими ударами и короткими, деловитыми окриками.
Последний раз окинув двор, я направилась на кухню.
Бриджит стояла у очага, орудуя огромным черпаком. В котле булькало что-то густое, пахнущее вареным луком и старым салом. Увидев меня, она вытерла руки о передник и замерла.
— Бриджит, — начала я с порога. — Сколько раз в день мы кормим людей?
— Два раза, как положено.
— А порции? Для всех одинаковые?
Кухарка замялась, начала переставлять миски на столе.
— Ну... воинам-то погуще надо. А остальным... пожиже сойдёт, они привычные.
— С этого дня все едят из одного котла, — отрезала я. — И я, и ты, и воины, и те, кто навоз гребёт. Одинаковые миски, одинаковая гуща. Поняла?
— Как скажете. Только запасов у нас... если всех досыта кормить, через неделю дно увидим.
— Орм вернется с зерном. А пока вари для всех одинаково и мясо режь мелко, чтобы каждому досталось хоть по волокну.
Выйдя из душной кухни, я нос к носу столкнулась с женщиной из приморской деревни. Её лицо было красным, но глаза сияли лихорадочным блеском.
— Госпожа! — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Рыбаки вернулись! Лодки полные, едва до берега догребли!
У меня внутри всё дрогнуло от облегчения, наконец-то хоть одна
