Что касается Гапона, сыгравшего столь незавидную роль, то он бежал за границу. Поначалу пользовался в эмиграции бешеной популярностью. Лондонская «Таймс» платила ему огромные гонорары за каждую строчку воспоминаний. Кстати, при этом выяснилось, что российские социалистические партии еще ничего толком не сделали для развития революции! Делал «кто-то» другой — за них. Зато теперь эсеры и социал-демократы принялись перетягивать Гапона к себе. Каждая партия желала представить его «своим» человеком. В этом случае они смогли бы приписать себе массовое рабочее движение в Питере. Гапона обхаживали и Ленин, и другие лидеры. Он зазнался, попытался играть самостоятельную роль. Но через некоторое время на него был состряпан компромат и подброшен эсеровским боевикам. Его и прикончили — он слишком много знал. Рутенберг в скандалах не светился и сделал куда более успешную карьеру. Впоследствии он уехал на Ближний Восток, стал председателем «Национального комитета» еврейских поселений в Палестине — первого фактического правительства Израиля.
Ну а революция, начавшаяся «Кровавым воскресеньем», набирала силу. Охватила города, перекинулась в деревню. В Польше, Прибалтике, Закавказье ее усугубили разжиганием межнациональных конфликтов. А зарубежные политические и деловые круги внесли в бедствие новую лепту. В начале войны, в мае 1904 года, царское правительство, предложив высокие ставки процентов, добилось займов во Франции. Теперь же, якобы в связи с революцией, зарубежные банки отозвали из России свои капиталы. К войне и политическому кризису добавился финансовый. Революция парализовала пути сообщения, закупорила очагами мятежа и забастовками Транссибирскую магистраль, от которой целиком зависела армия в Маньчжурии. Удар, готовый обрушиться на врага, был сорван.
Царское правительство было вынуждено просить Японию о мирных переговорах. Однако западные державы в данном случае поддержали Россию. Америка не желала усиления России, но и усиления Японии. Она видела идеалом войны истощение обоих противников и усиление собственных позиций в Китае. Поэтому японцам прозрачно намекнули — пора мириться. Но в Токио ничуть не возражали. Их держава была измочалена, в правительстве прекрасно понимали, что только русская революция спасла их от разгрома. Посредником вызвался быть президент США Теодор Рузвельт, переговоры открылись в Портсмуте, и условия мира выработали очень быстро. Наша страна уступала Южный Сахалин, Ляодун, часть Южно-Маньчжурской железной дороги. Японский представитель Такахира заикнулся было о 3 млрд руб. контрибуции, о передаче японцам Северного Сахалина. Витте готов был принять такие условия, но Николай II строго запретил ему. Японская делегация тут же пошла на попятную и подобных претензий больше не выдвигала — абы поскорее заключить мир, пока не передумали.
Хотя подлинные авторы поражения России даже не считали нужным держаться в тени. Наоборот, гордо демонстрировали, что это сделали они. Пусть видят, пусть знают. В Портсмут приехали не только дипломаты, прибыл и упоминавшийся американский банкир Яков Шифф. Он присутствовал 28 августа при подписании договора — чтобы Россия расписалась в поражении не только перед Японией, но как бы и перед его лицом. Шифф открыто признавал, что деньги для революции поступают от него, что он финансировал террористов. За свой вклад в победу Японии он был награжден орденом японского императора. А на церемонии награждения произнес речь с угрозами в адрес царя и русских — дескать, мы еще не то устроим.
А внутри России, казалось бы, действовали совершенно разнородные силы. Лозунги выдвигали разные, даже противоположные. Но существовали теневые режиссеры, которые связывали между собой эти процессы. Вдруг получалось, что непохожие партии и группировки действуют в рамках общего сценария. Рабочие расплескивали забастовки, террористы устраивали диверсии — и именно это обеспечивало военные неудачи. Либеральная пресса высвечивала и преувеличивала их, смаковала «позорные поражения». Она, в свою очередь, помогала революционерам поднимать протесты против «ненужной» войны. Но и либеральные вельможи в окружении царя получали новые зацепки, чтобы подталкивать его мириться. Однако стоило прекратить войну, как та же самая «общественность» возмущенно зашумела о «позорном мире», объявляла его лучшим доказательством отсталости государственного строя. Буря, поднятая либералами, помогла социал-демократам, эсерам, анархистам, и в октябре разразилась всеобщая политическая стачка. Ну а придворные и правительственные масоны во главе с Витте принялись нажимать на Николая II, уговаривая пойти на конституционные реформы. Доказывали, что только такой шаг успокоит «народ» и нормализует ситуацию.
Сам народ при этом не спрашивали. Народ стихийно начал подниматься против революции, создавать «Союз русского народа» и другие организации. Но «общественность», своя и заграничная, обрушивалась на «черносотенцев». Их инициатива не получила сверху никакой поддержки. Большинство чиновников, представителей царской администрации, тоже заражалось духом либерализма. Перенимали навязанные иностранцами представления о «прогрессе», а патриотов прижимали. Даже руководство Церкви отнюдь не приветствовало таких начинаний. Запрещало священникам участвовать в них. На иереев, обвиненных в «черносотенстве», обрушились преследования.
Таким образом, власть сама оторвала себя от народа. В этом оторванном мирке действовало особое «информационное поле». Оно питалось потоками подтасовок из той же либеральной прессы, питалось «общественными мнениями», требовавшими реформ. Министр внутренних дел А. Г. Булыгин предлагал согласиться на умеренные уступки, создать Думу с совещательными правами. Куда там, подобный вариант дружно отмели все слои оппозиции. Но Витте обрабатывал других министров, придворных, привлек на свою сторону даже царских родственников. В общем, сумел «дожать» Николая II. 17 октября был издан Манифест, которым император даровал народу «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Создавался законодательный парламент — Государственная дума. Объявлялась всеобщая политическая амнистия.
Но выясняется, что… революционеры заранее знали о том, что царь подпишет подобный документ! Знали и примерные сроки подписания! Например, Свердлов еще в сентябре уверенно говорил своей жене Новгородцевой — скоро откроется возможность перейти на легальное положение. А Троцкий продолжал трусливо прятаться. Но 14–15 октября вернулся в Петербург! Буквально накануне Манифеста и амнистии «политическим», в том числе и ему самому. К этому же моменту в столице вынырнул Парвус. Они с ходу развернули бурную деятельность. Причем лидировал Парвус. На него были завязаны финансовые потоки, и уже явно не японские. Японцам для революции было больше незачем платить, да и нечем после тяжелой войны. А деньги шли немалые. На эти средства Парвус наладил выпуск «Рабочей газеты», «Начала», «Известий» — их стали печатать такими массовыми тиражами, что буквально завалили ими Питер и Москву. В газетах публиковались статьи Троцкого, других российских революционеров, австро-германских социалистов — Адлера, Каутского, Клары Цеткин, Розы Люксембург. Через эти издания осуществлялись и некоторые махинации. Опубликовав фальшивку, так называемый «финансовый манифест», Парвус сумел обвалить курс русских ценных бумаг, на чем очень крупно погрели руки западные банкиры. Уж конечно, Парвус при этом не забыл и собственный карман.
А Троцкого взялись интенсивно «раскручивать». Приехал он перед подписанием Манифеста совсем не случайно. Для него придумали очень выигрышный трюк. Сразу же после подписания исторического документа на массовом митинге он театральным жестом разорвал Манифест. Дескать, в подачках не нуждаемся! И Льва Давидовича, никому еще не известного, не имеющего никаких заслуг, теневые режиссеры протолкнули на пост заместителя председателя Петроградского Совета.
Хотя настоящая иерархия действующих лиц скрывалась от посторонних. Председателем Петербургского Совета был избран Хрусталев-Носарь. Недалекий и неумный адвокат, получивший известность на судебных процессах, где он защищал рабочих, привлеченных к ответственности за нелегальщину, за участие в беспорядках. Он стал фигурой чисто декоративной: до поры до времени прикрыть главные персонажи и не мешать им. На втором плане очутился Троцкий. Ему создавали куда больший реальный вес, большие возможности, чем Хрусталеву-Носарю. А Парвус, настоящий двигатель революции в столице, вообще держался в тени. Все свои ходы он осуществлял через Троцкого.
Что же касается уверений Витте и других либералов-царедворцев, что Манифест принесет успокоение стране, то они обернулись чудовищным просчетом (или обманом). Наоборот, даровав «свободы», царь попал в ловушку. Отныне революционеры могли действовать легально, в открытую! И они закусили удила. Страна обвалилась в хаос стачек, манифестаций. В разных городах началось формирование и обучение боевых дружин. Троцкий в эти дни блистал, красовался, кидался лозунгами. В дополнение к талантам журналиста у него обнаружился еще один — великолепный дар оратора. Он и сам любил играть на публике. Зажигался, доводя себя до экстаза, и умел зажигать толпу.
